Книга Уткина: Мы тут жизнь живём - Станислав Владимирович Гридасов

«Бродят крысы, бакалея…» Как-то так, обакалевшие. Прекрасное слово. В общем, да, это мука на самом деле. Вам никогда не приходило в голову, что «бейсбол» и «бобслей» из одних и тех же букв состоят? Два совершенно разных спортивных соревнования. Как это могло произойти? Что вы так вот кубики в руках если уронили, собрали – а! Получился уже бобслей. И главное, что смысла-то в этом нет никакого.

ГЮ: Я теперь сижу и думаю: «Бобслея. Что делая?»

ВУ: Нет, послушайте, бобслей – это другое. Бобслей – просто повелительное наклонение. А ну-ка, бобслей. Возьми себя в руки, бобслей давай!..

ГЮ: Дорогие наши зрители, вы тоже прокляты и будете теперь на все слова смотреть и искать в них деепричастия.

ВУ: Да, это называется словом, которое тоже похоже на деепричастие, друзья мои. Это называется «паранойя». Я не могу с этим ничего поделать. У меня было чувство, что в семье меня окружали очень близкие люди с совершенно разными чувствами юмора. У меня был дед-каламбурист, который был потомственным дворянином и директором школы, и вот, соответственно, у него был каламбурный абсолютно юмор. У меня папа – ученый-физик, и это, в общем, до известной степени нечто вроде «Понедельник начинается в субботу». Мама у меня врач. Это отдельная тема. Я ей сейчас рассказываю анекдоты категории Б, она их очень любит. И как-то так все получалось.

Педагог

ГЮ: Откуда у вас такая речь, я прекрасно понимаю – из семьи. Откуда у Николая Николаевича Озерова такая речь, тоже понятно – он из супераристократической семьи, как мы помним, и тоже вынес свою речь из окружения[155].

ВУ: Я сейчас говорю не о мании величия – я совершенно не от Озерова себя произвожу.

ГЮ: Я не думала от кого. Есть какие-то?..

ВУ: Конечно. От Синявского. Понимаете, всегда очень трудно воспринимать комментатора какого-то старинного, потому что ты при этом смотришь еще и футбол, который гораздо медленнее, хуже показан… А Синявский был радиокомментатором. Тот футбол, который он комментировал на радио, и слушали его все, – его тоже никто не видел. Поэтому сейчас ты его смотришь, как будто бы это вот сейчас происходит, и можешь все себе представить. Вадим Святославович Синявский. Озеров все-таки был человеком глубоко советским, и он работал на советском телевидении. Его самые выдающиеся с точки зрения профессии достижения на самом деле, с точки зрения логики, довольно извращенные. Вот, например, когда был чемпионат мира по хоккею после известных событий в Праге в 68 году, ближайший чемпионат мира, ему перед репортажем принесли список слов, которые нельзя употреблять.

ГЮ: Это буквально как ваши фокусы не называть того и сего.

ВУ: Да, но там нельзя было упоминать вещи, которые просто у комментатора возникают: «силовая борьба», «силовой прием», что-то еще в этом роде. Он справился. Это просто было невероятно. Но в целом Озеров, поздний Озеров, – это штампы – огромное количество штампов. Штамп – это тоже форма защиты, потому что никто, кроме спортивных комментаторов, в прямом эфире на советском телевизии не работал. И чтобы что-то случайно не сказать, это тоже была очень важная вещь – защита. Николай Николаевич был человеком очень добрым. Притом что, как любила говорить и любит говорить – слава богу, она здравствует и живет, – Анна Владимировна Дмитриева… Пойми, говорит, Вася, дядя Коля никого ничему не мог никогда научить.

ГЮ: А вы можете?

ВУ: Я педагог, на самом деле это мой самый главный талант. У меня есть два таланта. Я педагог, и я совершенно охренительно пишу некрологи.

ГЮ: Второй особенно оптимистичный.

ВУ: Ну что я могу поделать? У меня такой талант.

Кто такой комментатор

ГЮ: Говоря вашими бесконечными деепричастиями о вещах, которые максимально народные, и при этом попадая в свою аудиторию, у вас есть гипотеза, почему так? Почему именно вы являетесь главным футбольным комментатором?

ВУ: Я не являюсь комментатором уже почти десять лет.

ГЮ: Это неважно. Я помню, мой муж говорил, что у него бо́льшую часть жизни, когда он смотрел что бы то ни было по телевизору, все автоматически озвучивалось голосом Озерова, просто потому что это детский импринтинг. Я думаю, у огромного множества нынешних телезрителей все озвучивается вашим голосом.

ВУ: У меня была смешная коллекция одно время. Я собирал коллекцию. Подходит человек и говорит: «Василий, я вырос на ваших репортажах». И когда это имело смысл, я спрашивал: «Извините, а сколько вам лет?» Я перестал подсчитывать, когда, значит, ко мне подошел человек – вот сейчас, кстати, туда поеду, в это место, стадион называется «Арена Медведково», там моя любительская команда футбольная играет сегодня, и я там регулярно бываю. И вот я на входе стою, человек смотрит на меня. А мне в пределах двух недель должен был стукнуть полтинник. Он говорит: «Василий, а что вы здесь делаете? Я ведь вырос на ваших репортажах, Василий». Я переспрашиваю: «А сколько вам лет?» Ему было 52 года.

ГЮ: Да, я регулярно слышу от людей примерно моего возраста, что с детства они читают мои рецензии.

ВУ: Я вот говорил вам, что есть особенности у работы комментатора. Что, во-первых, в прямом эфире, во-вторых, ты не можешь знать заранее канву, ты не можешь знать, куда повернет. И ты здесь точно не главный, а главные те, которые там бегают. Есть еще одна очень важная вещь, которая определяет работу комментатора. Никто другой не сталкивается на постоянной основе с тем, что твой зритель в этот момент испытывает очень сильные эмоции. Зритель в этот момент беззащитен. Именно поэтому комментаторская работа очень такая «мемная». Именно потому, что она падает на голый нерв, падает на вспаханную почву. Было бы чему падать, конечно. Больше никто. Ну, разумеется, опять-таки можно сказать – кино. Это кульминационный момент одного фильма, и у актера, может быть, больше никаких фильмов не было. А тут это на постоянной основе. Вот они сейчас забьют или не забьют, понимаете? Одно из двух.

ГЮ: А за что любят комментатора?

ВУ: Комментатора ненавидят, что вы! Потому что, во-первых, он всегда болеет не за ту команду.

ГЮ: Комментатор болеет, кстати?

ВУ: Конечно. Может быть, вполне. Он же не судья, он не влияет на игру. Разумеется, ты болеешь за наших, когда они играют с ненашими. Опять-таки у тебя могут быть любимые персонажи. Просто у комментатора гораздо более сложная картина предпочтений, потому что он находится на близком расстоянии, в частности, внутри своей страны. Естественно, за кого-то ты болеешь. Все за кого-то болели в детстве, кто интересуется спортом. А потом выясняется, что тренером этой команды вдруг назначают мудака. Или, например, появился футболист, который тебе страшно интересен и ты получаешь удовольствие от наблюдения за ним, а он за другую команду играет. Я, в принципе, не болельщик сейчас уже, давно. Но я в каждом матче за кого-то болею обязательно.

ГЮ: И зритель это считывает и раздражается.

ВУ: Нет, зритель это не считывает. Вообще