Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

нее «единственным светлым лучом», «самым дорогим и святым сокровищем». Само их присутствие было «бесконечной радостью» и скрашивало, особенно в ссылке, ее тяжелое, полное страданий и забот существование2055.

Распутина не могла удержаться от слез, вспоминая о детях. Особенно много рассказывала о младшей дочери — «голубоглазой, кудрявой, беленькой девочке», «вспоминала ее голос, интонацию его, когда девочка подходила к плачущей матери и, обняв ее ручонками, нежно ласкалась и говорила: „Мамочка, миленькая, хорошенькая, золотенькая, моя славненькая, славненькая... Ты не будешь плакать, хорошо? Не будешь, не будешь?“ <...> Она взбиралась к ней на колени, вытирала ручонками слезы и не успокаивалась до тех пор, пока мать не улыбалась в ответ»2056.

Летом 1907 г. (в конце июля или в августе), уходя на террористический акт, не состоявшийся по независимым от ЛБО причинам, Распутина со слезами на глазах скажет Траубергу: «Поцелуй от меня детей моих, я очень люблю их, скажи им, что мамаша о них думала, стоя на табуретке с петлей на шее»2057. Акуратер пишет: «Я видел ее письмо, которое она оставила Т[раубергу], когда поехала в Петербург. Там было о детях, о последнем поцелуе им, о том, как сильно она их любит, но с чувством радости и счастья идет на смерть, чтобы ее дети могли жить в светлой и свободной стране, чтобы они никогда не познали стыда рабства и ужасного человеческого унижения и бесправия»2058.

Нужны были очень веские основания, чтобы отдать — даже в самые лучшие руки — столь обожаемых дочерей. Распутина говорила Зубелевич: «Я сознаю <...> что мать имеет право пожертвовать детьми только ради большого дела». К тому же, по наблюдению

мемуаристки, в Распутиной уже «не было порыва энтузиазма, свойственного молодости», и второй раз она шла в революцию не по увлечению, а по глубокому убеждению2059.

Впрочем, представляется, что эмоциональная составляющая всё равно играла решающую роль в новом повороте ее судьбы. Так, Распутина находилась в Петербурге в день Кровавого воскресенья 9 января 1905 г., и происшедшее могло произвести на нее очень сильное впечатление. Тяжелые годы заполярной ссылки тоже требовали отмщения. Образ погибшей подруги — Ветровой, — которую сама Распутина вовлекла в революционный водоворот и за гибель которой несла определенную моральную ответственность, наверняка стучал в ее сердце. Наконец, воспоминания о проявленной в 1897 г. слабости, следствием которой явились откровенные показания и едва не случившееся притворное раскаяние, могли стимулировать желание на сей раз пойти до конца в своем революционном протесте.

К 1905 г. Распутина уже совсем не была той юной увлекающейся девушкой с несформировавшимся характером, какой она предстала перед жандармами в 1896-1897 гг. Она прошла через многие тяжелейшие испытания, и ее воля закалилась в этих невзгодах. Ольга Кравцова — сестра Распутиной — такими словами нарисовала ее образ в 1905-1908 гг.: «Смелая, решительная, не признающая сделок и компромиссов с установленными для себя принципами революционной совести и бесповоротно отдающая этим принципам самое дорогое, личное: детей, семью, в том числе и свою собственную жизнь»2060.

Летом 1907 г. в Москву, когда там находилась Распутина, приехал из Мехонского и ее муж. Перед его приездом рассматривался вариант, что он хоть на какое-то время возьмет девочек к себе. Однако, пробыв в Москве всего лишь день, Распутин не проявил никакого интереса к собственным детям. Он также сообщил, что желает официально развестись с женой. Это было последнее их свидание2061, и после него и сама Распутина захотела развода. По этому поводу она обращалась в Петербурге к своему хорошему знакомому — адвокату А. А. Леонтьеву2062, но развод так и не был оформлен вплоть до ее гибели.

Деятельность Распутиной в ПСР с осени 1905 по лето 1907 г. почти не освещена источниками. Есть смутные сведения, что она в основном занималась организационной работой в петербургских эсеровских легальных газетах — «Сыне отечества» (середина ноября — начало декабря 1905 г.), «Мысли» (20 июня — 6 июля 1906 г.) и, возможно, каких-то других печатных органах2064. Юделевский даже считал ее близкой к ЦК ПСР2065, что, конечно же, явное преувеличение. Позднее — по-видимому, в конце 1906 — первой половине 1907 г. — она по каким-то причинам целых полгода жила под чужим именем в полном одиночестве. Невозможность видеться с товарищами (и, разумеется, с собственными детьми), тревожное ожидание событий дались ей очень тяжело2066.

А затем Распутина вступила в ЛБО. Она имела в отряде некоторую свободу, проживала то в Финляндии, то в Петербурге и — по крайней мере один раз — ездила к детям в Москву. В столице она появлялась в различных литературных кружках и часто

заходила к Мешкову, жившему тогда в Петербурге. Миллионер и террористка находились в самых дружеских отношениях2067. При этом уже во второй половине лета 1907 г. Распутина, как мы писали, была террористом-исполнителем одного из неудавшихся актов (скорее всего — попытки покушения на Щегловитова). И во всех делах ЛБО сентября-октября 1907 г. она играла ключевую и важную роль.

* * *

Все мемуаристы, встречавшиеся с Распутиной в 1905-1908 гг., в сходных выражениях описывают ее внешность и впечатление от общения с нею.

«...Маленькая, тщедушная, на вид очень скромная. <...> Неправильного очертания лицо ее очень худо — впалые щеки, больные, но не на выкате глаза. <...> В этих глазах светится так много любви, теплоты, ласки, доброты <...> во всём выражении ее лица так много интеллигентности и ума»2068.

Л. А. Леонтьева (жена А. А. Леонтьева):

«Небольшого роста, очень симпатичная, блондинка, гладко причесанная, всегда неизменно в черном платье с белым воротником, Распутина производила впечатление совершенно отрешенного от жизни человека. Александр Александрович [Леонтьев] называл ее „обреченная“. Действительно, печать обреченности лежала на всей ее фигуре, сказывалась в манере говорить, в манере слушать, даже в манере воспринимать окружающее»2069.

Юлия Зубелевич:

«Глаза ее <...> были ясными, лучистыми, с тихой радостью смотрели на Божий свет и этим выражением очень ее молодили. <...> Она была очень бледная, очень слабая. Иногда удивлялись, откуда у нее берутся и нравственные, и физические силы переносить всё. Она как-то созналась, что сил у нее совсем нет, что только огромный нравственный подъем дает ей возможность держаться на