Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

рода приписывается как бы естественное изменение, при этом вопрос об их истинности не ставится, они выступают как квазиобъекты, а знания оцениваются по отношению к этим схемам-моделям. В рамках моей мысли объект и знание таким образом функционально противопоставлены. Наташа [Кузнецова] выходила за эти рамки и спрашивала, откуда я взял изображение объекта, но на этот вопрос я отказался отвечать, поскольку это сейчас лежит вне рамок моей мысли.

— Но само противопоставление вообще не содержит предположения, что должна быть какая-то область, откуда вы их должны брать.

Конечно, не содержит. Например, мы не знаем, является ли свободное падение равномерным движением, равноускоренным или еще каким-то. Этого до сих пор никто не знает, и этот вопрос даже не выясняют. Но когда Альберт Саксонский предположил, что можно его рассмотреть как равноускоренное движение, то дальше вставал только один вопрос: как эту гипотетическую схему описать? А будет ли это соответствовать свободному падению — это математиков Средневековья не интересовало. Это заинтересовало Галилея, и он приложил это все к эмпирии, но это была особая процедура. То есть Галилей потом сами модели, заданные в схеме двойного знания, начал относить к эмпирии.

Костеловский: Но они же из эмпирии и возникли…

Ничего подобного. Это настолько вульгарное представление, что его даже обсуждать не стоит. Процедура, в которой Галилей начинает рассматривать онтологические схемы как знания, а не как онтологию, — это нечто иное.

Кузнецова: Дело в том, что противопоставление невозможно, если объект будет, так сказать, «выдавлен» из знаний. Противопоставление должно быть задано извне, и к этому относились мои вопросы. Здесь фактически сталкиваются две теории, а не объект и знание.

Это так, но вопросы твои все равно некорректны, и ты дальше это увидишь.

Вопрос (неразборчиво).

В принципе я могу рисовать не линейную историю, разложенную в одну цепочку, а ряд расщеплений и дифференциаций. Тогда может оказаться, что и объект расщепляется.

— А если представить себе, что после последнего «кружочка», который вы принимаете за объект, вы получите еще одно знание?..

Такого нельзя предположить. Такая работа лежит вне описываемого акта исторической рефлексии. Для этого нужно сменить позицию, начать совершенно новую работу, и там не будет ничего того, что было здесь, в рамках исторического представления.

— А нельзя ли саму эту работу исторической рефлексии рассмотреть как получение нового знания, которое можно приписать в ту же цепочку?

Наверное, можно рассмотреть работу исторической рефлексии как получение нового знания, но тогда все равно нужно фиксировать перелом в процессе рассуждения и смену онтологических картин. Если работу представить так, как вы говорите, она будет не монопредметной, а полипредметной, и там будут другие законы.

Вопрос (неразборчиво).

Поскольку онтологии не было, наука — теория мышления — и не строилась, а, как справедливо говорил Зиновьев, писались предисловия к будущим наукам. А там, где небольшие фрагменты теории мышления строились, это было возможно потому, что использовались фрагменты частичных онтологий по поводу мышления.

— А если нет науки, то каков статус предисловий?

Методология.

Итак, мы приняли естественно-научную установку на описываемом этапе. Мы приняли ее от Гегеля через Маркса, и потому вместе с ней мы приняли принцип историзма, или исторического представления мышления, исторического подхода. Поэтому для нас самым важным было описать мышление как органический, исторически развивающийся объект. И это обстоятельство было решающим.

Критику формальной логики мы вели именно с этой точки зрения: мы показывали, что схемы формальной логики не могут задать исторического представления мышления. При этом мы еще заимствовали точку зрения, возникшую у Бэкона и Декарта, сформулированную Локком и оформленную у Канта, а именно — точку зрения образования, или происхождения, знаний. Дело в том, что традиционная логика, давая схемы умозаключений или силлогизмов, не объясняла, как это показали Бэкон и Декарт, образования знаний. А мы считали, что мышление — это процессы образования знаний и употребления знаний. Кроме того, говорили мы, мышление развивается.

Таким образом, мы имели интенцию на процессы исторического развития мышления, на процессы образования и употребления знаний. Я здесь подчеркиваю слово «процессы». И кроме того, начиная с 1962 года мы зафиксировали схемы воспроизводства и трансляции, то есть процессы употребления и передачи знаний в обучении, процессы усвоения знаний. Мы, таким образом, фиксировали еще по крайней мере три процесса наряду с умозаключением как процессом, и все это мы приписывали мышлению.

Костеловский: Только умозаключением мы никогда не занимались.

Мы занимались процессами рассуждения. Мы говорили о процессах решения задач.

Как раз в «Аристархе»[306] исследовался процесс рассуждения, и работа эта, как ты знаешь, возникла из полемики с Ветровым и Асмусом. Это был анекдотический случай, когда они утверждали, что схемы умозаключений и силлогизмов описывают научное рассуждение, а я вывесил в стенной газете во время конференции короткое рассуждение и попросил их дать мне его представление через умозаключение. Это было рассуждение Аристарха, первое, какое мне попалось. Вот с чего началась эта работа. Так что занимались именно процессом рассуждения, и оппозиция была очень четкой: можно ли это рассуждение представить в схемах умозаключений? И рассуждение тоже рассматривалось как процесс наряду с тремя выделенными нами процессами: эволюцией, или развитием мышления, образованием и использованием знаний, передачей и усвоением знаний. Вот четыре процесса, которые мы приписывали мышлению.

— А образование и использование — это один процесс?

Это взаимосвязанные процессы.

Вопрос (неразборчиво).

В свете наших последних различений я бы назвал это не онтологическими, а онтическими представлениями, или тем, что в некотором варианте называют «идеологией». Причем это — особая плоскость, функционально необходимая в мышлении…

Тут есть такая тонкость. Я говорю, что мы выделяли эти четыре процесса, но возникает вопрос: что такое мышление, которому эти четыре процесса приписывались?..

Надо различать мое мышление как исследователя и то мышление, о котором я говорю как об объекте… Эти процессы объединяет то, что мы относили их к мышлению. Но при этом не было ответа на вопрос: что есть мышление?.. Можно сказать, что мы все это интендировали (от «интенция») на мышление, не интересуясь вопросом, а можно ли это реально ему приписать… Мы таким образом понимаем, но наше понимание мы не реализовали в мыслительном конструировании.

Итак, возникает вопрос: что же это было за мышление, чем был этот объект, к которому мы относили (интендировали) эти процессы? Мышление было введено в философию логикой (в широком смысле), и до Декарта и Бэкона мышление было не чем иным, как рассуждением или умозаключением. Все, что фиксировала логика — суждения, умозаключения, отношения и прочее, — это все были организованности мышления, обеспечивающие процесс умозаключения. А процесс умозаключения и был то единственное мышление, которое существовало в конструкциях…

Когда я