Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Алексеев: Если ты говоришь о том, что логика есть образование многослойное, то каждый из нас в силу своей естественной ограниченности работает над определенным слоем — более или менее. Тогда должна быть определенная субординация, и решать, что такое приемы и что такое способы, мы не можем, потому что в каждом слое возникает, по-видимому, определенная рабочая интерпретация этих понятий.

Почему же в каждом слое? Это мне непонятно. Только в том слое, для которого они являются [необходимыми], а остальные будут знать, что это другой слой, и будут соотносить свой слой с другим.

Современное состояние и перспективы разработки теории мышления

[300]

Сначала несколько слов о мотивах, которые заставляют меня формулировать эту тему и обсуждать ее. В шутливой форме А. А. Зиновьев определил ситуацию так: вообще говоря, и мы и он со своими учениками делаем одно и то же дело, ориентированы на создание новой логики, но он со своими учениками ее разрабатывает, а мы пишем, пусть даже талантливые, но только предисловия к ней. И наверное, отчасти это так, во всяком случае, в этом есть большой смысл. Но за этим есть серьезная проблема: как он понимает логику, как мы понимаем логику, и что каждый из нас делает.

Я говорю, что Зиновьев имеет основания для своих утверждений прежде всего потому, что вся или почти вся наша работа за последние 20 лет, несмотря на все наши декларации, действительно не имеет прямого и непосредственного отношения к разработке логики и даже теории мышления. (В некоторые случаях я буду употреблять это как синонимы, в некоторых случаях буду различать. Я буду употреблять это как синонимы, имея в виду нашу традицию, а различать, имея в виду наши представления последних 5–6 лет.)

Фактически мы занимались все время металогикой и метатеорией мышления, или методологией разработки теории мышления, имея целью выработать некоторую программу построения такой теории. Каждый раз и все время речь шла именно о программах и проектах, а также о выяснении каких-то методологических вопросов, но не развертывание самого тела логики.

Я знаю среди наших работ фактически только одну, которая, по моим представлениям, может быть отнесена к телу, к основному корпусу логики: это работа по исследованию процессов решения арифметических задач[301]. А все остальное должно оцениваться иначе и имеет, по сути дела, совсем иное значение.

Возник вопрос: как относиться к работе «Опыт анализа сложного рассуждения, содержащего решение математической задачи»?[302]

В этой связи я должен сказать, что, на мой взгляд, нашу работу можно и нужно оценивать в двух разных планах. С одной стороны, как получение некоторых данных о мышлении, знаний о мышлении, которые будут оцениваться относительно предполагаемого объекта, то есть будут проверяться на их истинность, на их соответствие объекту. Другая позиция: когда получаемые результаты рассматриваются как основания и условия для дальнейшего развития методологических идей. Бывают случаи, когда какая-то работа содержит результаты первого и второго порядка. Но чаще работа должна оцениваться лишь в одном из этих планов. Редко одна и та же работа бывает богата и в том, и в другом плане.

Так вот, оценивая с этой точки зрения эту работу, условно называемую нами «Аристарх», я бы сказал, что там не получено никаких результатов о подлинном строении процессов решения задач и рассуждений. Хотя эта работа имела для нас огромное значение в плане развития наших идей, к чему я дальше вернусь. Эта работа была для нас в известном смысле поворотной, и если мы хотим обсуждать, что мы получили и какова наша позиция, то мы должны сосредоточивать внимание в первую очередь на этом цикле работ, связанных с анализом сложного рассуждения, поскольку все (если говорить о логике) выросло оттуда. Но все это было разработкой некоторых оснований и условий для нашего дальнейшего движения.

Костеловский: Когда ты говоришь о мышлении, ты имеешь в виду естественный процесс или проблематику установления норм?

Этот вопрос относится к самой сути дела, но мы к этому вернемся дальше.

Костеловский: Но ведь с этого надо начинать.

Да, но к началу надо еще подойти.

После изложенных соображений я могу пойти дальше. Так получилось, что мы вначале рассматривали и трактовали логику как науку, а не как канон и не как искусство. Поскольку мы рассматривали логику как науку, мы должны были соотносить ее схемы, модели, понятия и принципы с определенным объектом, который должен был пониматься и трактоваться, во всяком случае на первых этапах, как естественный объект. И в качестве такого объекта мы видели мышление. Поэтому мы говорили, что логика есть наука о мышлении, или теория мышления. Но такая постановка вопроса в точном соответствии с эпистемологией или методологией научной работы требовала разделения и противопоставления, с одной стороны, системы знаний или теории о мышлении, а с другой — самого мышления, представленного так или иначе, но обычно в онтологических схемах как некоего объекта, описываемого в этих теориях. Но так получилось, что (не знаю уж почему) этот вопрос — что же такое мышление — со всей резкостью и остротой так и не был поставлен и подлинного анализа мышления как объекта у нас не было.

Сегодня, рассматривая этот вопрос ретроспективно, я бы рискнул ответить на вопрос, почему так получилось. Я полагаю, что это объясняется тем, что не были в достаточной степени разработаны категории, в первую очередь — категории системы и структуры, которые дали бы нам возможность описывать мышление как некий объект отдельно и в отвлечении от системы знаний о мышлении и от содержания этих знаний. Иначе говоря, по-видимому, лишь достаточно детализированное развитие онтологических категорий, или категорий с определенной мощью онтологической составляющей, дает возможность ставить вопрос о самом объекте и развивать систему представлений об объекте, отвлекаясь от структуры знаний и организации знаний об этом объекте. Иначе говоря, нужны какие-то особые условия для того, чтобы можно было произвести поляризацию знания на форму в широком смысле, или собственно знание в его формальных характеристиках, и объект, в этом знании представленный.

Костеловский: А как вообще это возможно, если это — одно и то же?

Этого нельзя сделать на каждом синхронном срезе, но это делается задним числом. Можно разделить, где объект, а где знание об объекте. Кстати, эту процедуру я обсуждал в самом начале нашей работы, где-то в 1953–1954 годах. Причем средством для этого было представление