По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

согласно Никласу Луману, когда свершается событие, свершается не только само событие, вместе с ним изменяются прошлое и будущее. Падение Берлинской стены в 1989 году кардинально изменило не только будущее Германии и Европы, но и прошлое немецкой истории (для ГДР – особенно драматичным образом), которое отныне рассматривалось в новой смысловой перспективе135. Поэтому конструирование сложности означает в темпоральном отношении, что каждый шаг, сделанный в ходе этого построения, «добавляет что-то новое к прошлому и, таким образом, преобразует прошлое в нечто, чреватое последствиями; в то же время каждый шаг неизбежно создает будущее, которое не было возможно раньше (то есть как будущее того, что сейчас уже в прошлом). В этом смысле следствием будет полное воспроизведение времени в каждый момент»136.

Когда происходит «сейчас»?

На этом фоне стоит уделить больше внимания – и именно в рамках научной историографической дискуссии – иным понятиям, к которым обычно относятся свысока, – одновременности и настоящему. Отправной точкой Лумана является, казалось бы, тривиальный тезис, но при последовательном применении он имеет далеко идущие последствия: все, что происходит, происходит одновременно. «Одновременность – это элементарное условие всякой темпоральности»137. Иными словами, если принять какое-либо событие за точку отсчета, другие события будут происходить только одновременно, но не в прошлом или будущем. В системно-теоретическом плане эта форма одновременности возникает благодаря различию между системой и средой. Поскольку, как известно, всякое наблюдение требует различения, обе различающиеся стороны должны быть разделены границей и, следовательно, существовать одновременно. Таким образом, обе стороны неизбежно присутствуют в одно и то же время, но одновременно быть использованы не могут. Ведь переход от одной стороны к другой требует времени. Нельзя находиться одновременно на одной и на другой стороне. «Две стороны даны и одновременно, и в отношениях „до“ и „после“. В плане различия они оба актуальны одновременно, в плане обозначения – только последовательно»138. И здесь время оказывается в высшей степени парадоксальным, поскольку каждая граница, создающая различие, порождает форму, содержащую две различаемые стороны и фиксирующую их как одновременные. Однако это также сопровождается возможностью пересечения этой границы и темпорального сдвига.

Если следовать этому ходу мысли, для наблюдателя в одновременности не может быть ни «до», ни «после». Прошлое и будущее, таким образом, не даны per se как элементы временности. Они обретают значимость лишь в результате дифференциации, поскольку как взаимодополняющие временны́е горизонты они тоже даны только одновременно. Здесь мы снова затрагиваем весьма тривиальные, однако по-прежнему недостаточно глубоко осмысленные и оттого вызывающие беспокойство предметы. Если прошлое и будущее всегда суть горизонты настоящего, тогда у настоящего может существовать только одно будущее и одно прошлое (что затрудняет понимание, особенно понимание прошлого). Настоящее выступает в качестве разделительной линии139.

Но как это возможно, что нет ни «до», ни «после», а между тем мы вовсю используем в повседневной жизни эти категории как что-то само собой разумеющееся? Причина как раз в том, что это категории. А в случае с дифференциацией «до» и «после» особенно: это элементарное временно́е различие, которое устанавливает для себя настоящее. На самом деле это различие настолько утвердилось, что одновременность двух сторон, «до» и «после», исчезает. Таким образом, дифференцирующая точка зрения (одновременность) больше не возникает в самой дифференциации «до» и «после»140.

Если время – это конструкция, созданная наблюдателем141, и время можно определить в этом наблюдении как «интерпретацию реальности с точки зрения различия между прошлым и будущим»142, то это не только приводит к фундаментальному парадоксу, согласно которому прошлое, настоящее и будущее могут переживаться одновременно, но такое понимание времени противоречит также общепринятой концепции истории. В итоге прошлое перестает быть тем, чего уже нет, а будущее отныне не является тем периодом времени, который еще не наступил. Вряд ли нужны отточенные философские аргументы, чтобы выявить ошибочность такого взгляда: то, чего больше нет, больше не является и, следовательно, не может быть для нас прошлым; а то, чего еще нет, также не может являться для нас будущим. Напротив, термины «прошлое» и «будущее» имеют прочную связь с настоящим. Этот парадокс одновременности времен смягчается на практике за счет смещения прошлого и будущего в специально отведенные временны́е измерения, которые можно обозначить и представить с помощью, скажем, модели временно́й шкалы. Однако это смещение одновременности в прошлое и будущее обычно сопровождается онтологизацией: этим измерениям приписывается самостоятельная жизнь, которую приходится потом убедительно и кропотливо деконструировать. Это происходит потому, что прошлое и будущее суть не различные темпоральные способы бытия, а временны́е модализации. Однако при перемещении множества одновременностей в будущее и прошлое парадокс и его условия снимаются143.

Тем не менее жизнь приятна, жизнь вполне сносна. За понедельником следует вторник; потом наступает среда. Душа прирастает кольцами; личность мужает; боль поглощается ростом. Распускаясь и сжимаясь, сжимаясь, распускаясь все сильнее и громче, горячка и спешка юности втягиваются в службу, и вот уже все существо работает, как ходовая пружина часов. Как быстро течет жизнь от января к декабрю! Нас несет поток вещей, они стали такими привычными, что уже не бросают тени. Мы плывем, мы плывем…

<…>

Но какое-то сомнение оставалось, некий знак вопроса. Я удивлялся, открыв дверь и застав людей за делом; я смятенно раздумывал, приняв чашку чая, над словами «Вам с сахаром или без?» И, упав мне на руку, как и теперь он падает после миллионов лет, после нескончаемых странствий, – звездный луч прожигал меня холодом – на миг, не больше, у меня слишком слабое воображение. Но сомнение оставалось. Какая-то тень вдруг скользила в уме, как тень мотыльковых крыльев вечером между столов и кресел. Например, когда я тем летом отправился в Линкольншир повидать Сьюзен, и она шла через сад мне навстречу, лениво, как парус, еще не поймавший ветер, раскачиваясь, как беременная, и я подумал: «Это не проходит; но почему?»

Вирджиния Вульф «Волны»144

Почему так происходит? Зачем нам различать прошлое, настоящее и будущее, текущее и неактуальное, если все происходит одновременно? С одной стороны, оперирование разными временами облегчает восприятие (не нужно иметь дело со всеми временами одновременно), а с другой – открывает необозримые горизонты. Ведь играя с временами, можно бесконечно творить новые миры. Можно комбинировать прошлое, настоящее и будущее все новыми способами, рассказывать новые истории об «истории» и создавать новые утопии или дистопии. Поэтому деление на прошлое, настоящее и будущее не только упрощает жизнь, но и обладает демиургическим эффектом145.

Однако это разделение – не только в контексте историографии, но в нем особенно – приводит к тому, что время предопределяет смысл мира и при этом скрывает свой смыслосозидательный характер. Время, а значит, и различение прошлого, настоящего и будущего обретает собственную жизнь, натурализуется и онтологизируется (не в последнюю очередь благодаря хронометрическим приборам). Время становится абстракцией, которая отчуждается от конкретных событий, чтобы обрести собственную жизнь, внушающую чуть ли не благоговение, так что даже кажется возможным понимать время как нечто «извне», протекающее независимо от человеческой воли и действий146.

Мы всегда были модерными

Наконец наступил момент, когда эта системная и дифференцирующая аргументация, чрезвычайно важная для теоретической трактовки времени, должна включить в себя и теорию власти. Системно-теоретический взгляд открывает нам глаза на конституирование времени как формы социального конструирования смысла, но ему не хватает более детального знания об инструментализации времени в социальном взаимодействии и противостоянии, а также понимания механизмов использования времени в рамках политического действия,