По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

Безусловно, речь идет о преодолении стереотипов мышления, что позволило бы обратиться к различным и, главное, многообразным формам «овременения» [Verzeitung], которые не отсчитывают время с безжалостной монотонностью, деля его «на части и ломти, на доли, дольки, долечки», как пишет Вирджиния Вульф. Однако в историографии это календарное время по-прежнему используют как фиксированный и единый темпоральный стандарт, без какой-либо альтернативы. Но, как сказал Георг Кублер, «количество возможностей, которыми располагают вещи во времени, вероятно, не более ограничено, чем количество возможностей материи занимать определенное пространство»102. Сложность поиска отличительных категорий времени всегда заключалась в описании длительности, которая неизбежно меняется в зависимости от событий, фиксируемых на шкале. У истории нет ни периодической таблицы элементов, ни классификации видов и родов – в ее распоряжении лишь солнечное время и некоторые традиционные методы группировки событий. Однако теория временно́й структуры у нее отсутствует. Последнее утверждение, в частности, не утратило своей актуальности и по сей день.

В теоретических дебатах, посвященных множественности времен и решению вопросов, является ли время относительным или абсолютным, является ли оно сущностью, независимой от наблюдателя, или, наоборот, неотделимо от него, регулярно заходит речь о бинарной модели, различающей А-серии и B-серии. Впервые это разграничение было введено в 1908 году, а затем описано в 1927 году философом Джоном Мак-Таггартом103. Мак-Таггарт разработал его с целью доказать не-существование времени. Его концепция полезна не только потому, что оказала сильное влияние на теорию времени, но и потому, что схватывает суть часто встречающихся дихотомических противопоставлений в дискуссиях о времени.

Различие между А- и В-сериями времени можно интерпретировать как субъективное и объективное восприятие времени соответственно. А-серия (или субъективная перспектива) отражает тот факт, что мы воспринимаем время как постоянный процесс изменения и движения. Время «течет» (если использовать эту часто употребляемую гераклитовскую метафору), события происходят и проходят, настоящее становится прошлым, а будущее – настоящим. В-серия (или объективная перспектива), в свою очередь, описывает временно́й порядок «до» и «после», организуя события с помощью датировки и исторической классификации в их соотношениях друг с другом. Этот порядок зафиксирован, необратим и, таким образом, создает стабильную временну́ю шкалу104.

Историографическая трактовка времени, как легко заметить, соотносится преимущественно с B-серией, или временно́й шкалой. Понимание времени в этом объективистском смысле позволяет достичь двух целей: с одной стороны, время удовлетворяет историографическую потребность в установлении однозначных последовательностей данных, с другой стороны, создается впечатление, что оно движется в квази-естественно-научных, объективно предзаданных рамках.

Однако следование такой объективистской схеме чревато проблемами. Прежде всего, при таком подходе время становится бесспорной предпосылкой, чем-то заданным, «данным» (лат. datum) в прямом смысле слова. Одна из причин, по которой это неубедительно, заключается в том, что исторические акторы, с плодами деятельности которых мы имеем дело в настоящем, также имели собственные концепции времени, и они могут разительно отличаться от тех, что мы считаем сегодня само собой разумеющимися105.

Который час и, собственно, как часто?

Если в ходе теоретизирования и историзации времени мы заключаем, что время следует понимать не как нечто абсолютное, движущееся непрерывно и независимо от внешних воздействий, а, скорее, как культурный конструкт, то не означает ли это, что вне культурных контекстов не существует ни изменений, ни зарождения, ни гибели вещей? Вряд ли. Такая посылка не обязательно влечет за собой откровенную бессмыслицу. Думается, понимание времени как культурного конструкта призвано выразить тот факт, что сам способ индивидуального и социального толкования изменчивости времени и переживания длительности не является чем-то безусловным. Однако это не означает, что его нет вообще.

Это осознаешь, присмотревшись к зарождению знания о времени в западных обществах. Длительность постигается здесь в соотнесении текущей ситуации с пережитым опытом и ожиданиями в будущем106. Поскольку люди не обладают врожденным чувством времени, способность к ожиданию осваивается постепенно107. Когда младенец хочет есть и выражает чувство голода плачем, он впервые ощущает временну́ю длительность, необходимую для удовлетворения его потребности. Относительно долгий период, в течение которого ребенок учится ходить, по-видимому, имеет большое значение для возникновения осознания времени. Детские желания, которые не могут быть исполнены, потому что соответствующие объекты для них недосягаемы, дают начало первичному представлению о времени. И эти ранние переживания времени уже связаны с восприятием пространственной дистанции. Длительность конкретизируется в интервале между ребенком и исполнением его желаний.

Культурная сконструированность представлений о времени становится наглядной благодаря тесной связи времени и языка. Времени нужно учиться, и прогресс в этом процессе обучения проявляется на языковом уровне. К 18 месяцам ребенок уже понимает слово «сейчас». До 30 месяцев дети, похоже, все еще живут преимущественно в настоящем, потому что если и добавляются другие слова, соотносящиеся со временем, большинство из них имеют отношение к «здесь и сейчас». Однако можно заметить и первые слова, связанные с будущим, например «скоро», в то время как прошлое по-прежнему почти не играет роли.

По мере освоения языка растет способность ребенка понимать временны́е отношения и развивать временны́е представления. Даже если индивидуальное постижение длительности начинается довольно рано, модель времени, преобладающая в западных обществах, основана на довольно абстрактной понятийной системе отсчета, которую сначала нужно старательно усвоить. Только в возрасте примерно восьми лет ребенку удается связать отношения между конкретными «до» и «после» с общим течением времени, так что возникает идея единого общего времени, в котором разворачиваются все события.

А в пустой дом, где заперты двери и матрасы скатаны, ворвались шалые ветерки – авангардом великого воинства, – схватились с голыми досками, ударили по их обороне, развернулись веером, но и в гостиной, и в спальне встретили весьма жалкие силы: хлюпающие обои, расстонавшиеся половицы, голые ножки столов да фарфор, уже пыльный, тусклый, растресканный. То, что скинули и сбросили люди – пара ботинок, охотничий шлем, выцветшие юбки и пиджаки по шкафам, – одно и хранило человеческий облик и помнило среди пустоты, как когда-то его наполняли, одушевляли; как руки когда-то возились с крючками и пуговицами; как зеркало ловило лицо; ловило вогнутый мир, и там поворачивалась голова, взлетала рука, отворялась дверь, вбегали дети: и зеркало снова пустело. Теперь день за днем луч света, отражением лилии на воде, поворачивался на стенке напротив. И тени деревьев, качаясь под ветром, кланялись там же на стенке, и мгновенно мутили пруд, в котором луч отражался; да тень пролетающей птицы нежным пятном иногда порхала по полу спальни.

Вирджиния Вульф «На маяк»108

Подобное описание пробуждения чувства времени справедливо только для детей в западных обществах. Например, при анализе детских представлений о времени в Уганде было выявлено, что они гораздо хуже оценивают продолжительность процесса, чем дети того же возраста в западных обществах. Двухчасовая поездка на автобусе занимала, по их ощущениям, то десять минут, то шесть часов. Дети австралийских аборигенов с трудом разбираются в часовом времени. При этом, как и у детей из Уганды, у них нет задержки в интеллектуальном развитии. Иными словами, мы имеем дело не со слабым аргументом о разной степени «развития», а прежде всего с разными моделями времени. В то время как дети в западных обществах умеют пользоваться часами уже в шесть-семь лет, дети аборигенов способны «читать» по стрелкам часов только в качестве своего рода упражнения на память, но соотнести эту информацию с реальным временем суток им трудно. У них иные способы связи со своей социокультурной средой и процессами изменений – для этого у них есть собственные модели