По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

деле измеряют хронометрические приборы. Измеряют ли они вообще что-нибудь? Выражение «устройства для измерения времени» вводит в заблуждение, потому что если мы не можем сослаться на «это конкретное» время, то данные устройства точно ничего не измеряют, поскольку им не предоставлен привилегированный доступ к сему таинственному параметру. Поэтому неизбежно возникает вопрос о референте таких медиа, как часы и календари. На что они ссылаются, если не на «это время»?

Часы, собственно, суть не что иное, как механизм, производящий регулярные и максимально равномерные движения. Решающие характеристики часов обусловлены не «временем», а техническими стандартами производства, которым это устройство обязано своим существованием. Свойства часов не даны им, так сказать, «от природы», а продиктованы исключительно теми целями, для которых они были созданы. Равномерность и неуклонность хода времени, которую мы ассоциируем с часами, проистекают не из отношений между аппаратом и временем, а из связей между аппаратом и аппаратом92. Если часы спешат или отстают, это происходит не потому, что они не совпадают со «временем», а потому, что их ход больше не синхронизирован с другими аппаратами, в случае подобных несоответствий – с атомными часами Федерального физико-технического института в Брауншвейге93.

Материальность хронометрических медиа обеспечивает взаимодействие, благодаря которому символическое календарного времени становится реальным (вспомним о влиянии дедлайнов), позволяющим, в свою очередь, свойственному механическим часам реальному и материальному легко обращаться в символическое. Отсюда высказывание Вольфганга Хагена: «На Западе медиа порождают время и понятие времени, а не время – медиа»94. Безусловно, способность распоряжаться пространством и временем нужно рассматривать в неизбежной связи с соответствующими медийными возможностями. В этом отношении история медиа всегда оказывается также историей расширяющихся (или сокращающихся) возможностей доступа к отдаленному времени или отдаленным, иным пространствам95. Возможно, именно по этой причине в исторической науке время, как правило, не спешат рассматривать в качестве объекта исследования: это сделало бы медиальность исторического слишком очевидной и поставило бы под еще большее сомнение сокровенные понятия «исторической реальности» или «исторической правды».

Между тем более пристальное внимание историков к времени необходимо хотя бы потому, что вряд ли можно вести осмысленный разговор о теориях времени, игнорируя их историческое измерение. Ведь представления о времени, с которыми мы имеем дело как с само собой разумеющимися и от которых мы теоретически абстрагируемся, неизбежно основаны на формах их исторического проявления. Например, невозможно не заметить сильной временно́й турбулентности в самоописаниях недавних кризисов. Все рассуждения о постмодерне, конце больших нарративов, переживании ускорения, ностальгии, консервативной тенденции, постистории и многом другом свидетельствуют о том, что люди воображают себя живущими в такое время, когда уже невозможно с точностью определить, что, в сущности, хочет и должно сказать нам время.

Однако, считаясь с подобной темпоральной турбулентностью, не следует упускать из виду, что с ней связаны и весьма длительные стабильные формы знания времени, которые, при всей своей неопределенности, сохраняют неоспоримую силу. Например, вряд ли можно вести серьезный разговор о теориях времени в специфически европейском контексте, если хотя бы в общих чертах не держать в голове их иудео-христианские корни. Наследуя иудейской концепции, христианское представление о времени содержит характерную надежду на искупление. Рождение Иисуса понимается как временно́й разрез, который делит историю пополам. С самого начала христиане были убеждены, что их религия является выражением божественного волеизъявления, поэтому их учение претендовало на универсальное значение. Распятие Христа рассматривается при этом как уникальное и неповторимое событие – обстоятельство, на основе которого оказалось возможным разработать линейную модель времени, потеснившую циклическую. Такое историческое ви́дение времени, с акцентом на неповторяемости событий, является одним из краеугольных камней христианства – и, кроме прочего, образует (обычно не подлежащий сомнению) фундамент исторических моделей времени96.

Акцент на религиозном происхождении понятий времени вовсе не означает их укорененности в неких архаических исторических пластах и тем самым – некой мифологизации. Скорее, говоря о религиозной основе времени, мы подчеркиваем его общественный характер: религиозное время – это социальное время. Эмиль Дюркгейм выразил это предельно ясно: «Пусть кто-нибудь попытается представить себе, к примеру, чем было бы понятие времени вне всех тех различных способов, с помощью которых мы его разделяем, измеряем и выражаем через объективные знаки, представить себе время, которое не было бы последовательностью лет, месяцев, недель, дней, часов! Едва ли это возможно. Мы можем мыслить время только в том случае, если различаем в нем отдельные моменты. Каково происхождение этого различения? <…> Это не мое время устроено таким образом; речь идет о времени, как его объективно представляют себе все люди, принадлежащие к одной и той же цивилизации. Уже одного этого достаточно, чтобы предположить, что такое устройство должно иметь коллективный характер. И в самом деле, наблюдение доказывает, что эти необходимые опорные точки, по отношению к которым все явления распределяются по времени, заимствованы из жизни общества. Деление на дни, недели, месяцы, годы и так далее соответствует периодичности обрядов, праздников, общественных церемоний. Календарь отображает ритм коллективной деятельности; его функция состоит в том, чтобы одновременно с этим обеспечивать правильный порядок этой деятельности»97.

Если понятое таким образом время – это человеческое время, то есть основания подозревать, что модели великих связей исторического времени, временно́й линии, начала и конца, неизбежного упадка или неостановимого прогресса имеют не только религиозные, но также биографические и телесные корни. Вполне вероятно, что подобные модели были экстраполированы на историческое время из (авто)биографических моделей. Мы воспринимаем свою жизнь во временны́х терминах как линию от начала до конца, от рождения до смерти – и, похоже, переносим эту модель и этот нарратив на наши представления о времени и истории.

Жизнь наша, как легко заключить из повседневного опыта, отличается постоянным стремлением к синхронизации. Необходимо согласовывать друг с другом различные формы и знания времени не только биографически, но и телесно. Разные времена оставляют свой след в жизни каждого и постоянно накладываются друг на друга. Соответственно, исследование времени не должно подменять множественность времен единственным числом синхронности. Напротив, необходимо выявлять и отображать множество исторических времен и одновременностей98. Такая модель исторического времени, безусловно, в любом случае будет экстраполирована на человеческую жизнь. А как иначе? Ведь «история» – это глубоко человеческая культурная конструкция. Но есть и другой, более сложный способ концептуализации времени99.

Но, к сожалению, Время, с такой завидной пунктуальностью диктующее, когда цвести и когда увядать цветку или животному, на душу человека не оказывает столь явственного воздействия. Более того – человеческая душа сама непонятным образом влияет на ткань времени. Какой-нибудь час, вплетаясь в непостижимую вязь нашего ума, может пятидесяти-, а то и стократно растянуться против своих законных размеров; с другой стороны, какой-нибудь час может пробежаться по циферблату сознания с быстротой молнии. Это разительное расхождение между временем на часах и временем в нас покуда недостаточно изучено и заслуживает дальнейшего пристального исследования.

Вирджиния Вульф «Орландо»100

Если применить эти размышления к моделированию времени в исторических науках, то придется, по-видимому, изменить перспективу в одном или даже в нескольких аспектах. Тогда для понимания времени как исторического феномена едва ли будет уместно воспринимать его в виде непрерывной линии, на которую исторические изменения и феномены нанизаны как на нитку, с тем чтобы сосредоточиться в итоге на начальной и конечной точках этой линии и задаться вопросом, как вела себя «история» в промежутках. Вместо этого надо сосредоточиться на центрах социальной жизни, существующих синхронно, чтобы определить диапазоны