По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

Поскольку здесь невозможно выявить все указанные аспекты147, я воспользуюсь возможностью выявить те следы, которые оставила нам в своем творчестве Вирджиния Вульф, обращаясь к теме «времени». Время в романе есть не просто хронологическое обрамление развертывающегося сюжета. Время в нем, скорее, – многоликое действующее лицо самих событий, которое может принимать бесконечно переменчивые формы и по-разному восприниматься романными персонажами. Для Вирджинии Вульф время – это и проблема, и нечто само собой разумеющееся. Время у нее растягивается и ускоряется, оно предстает загадкой и превосходящей человека силой, воплощается линейно в образе стрелы или по кругу в виде цикла, оно живет за счет повторений и сиюминутных сюрпризов, заставляет звонить колокола Биг-Бена и выводится на театральную сцену, оно может быть другом и врагом, но, главное, его нельзя остановить, зафиксировать – оно порождает весьма разнообразную игру, а иногда (особенно в «Орландо») и пеструю неразбериху148. Вирджиния Вульф вряд ли задавалась целью дать нам систематику времен/времени, но с помощью ее произведений мы можем более системно подойти к проблеме времени. Именно потому, что время предстает здесь в вымышленных образах и контекстах, отчетливо проступает, насколько близки эти описания нашим повседневным способам освоения времени и представлениям о нем и насколько фиктивно на самом деле «время», которое мы порой готовы принять как данность, самодостаточную и неумолимую.

Поэтому вовсе не обязательно прибегать к помощи Вирджинии Вульф. Однако если мы готовы принять ее, мы сможем обнаружить, насколько сложны и многослойны связи с присутствующим и отсутствующим временем и как исторические науки, в частности, способствуют своими рутинными процедурами этой многовременности.

Ужасно неудобно и досадно, что именно об этой фазе Орландовой карьеры, когда он играл столь значительную роль в жизни своей страны, мы не располагаем почти никакими сведениями, на которые могли бы опереться. Мы знаем, что должность свою он исправлял на удивление прекрасно – чему порукой герцогский титул и орден Бани. Знаем, что не без его участия состоялись весьма деликатные переговоры короля Карла с турками – о чем свидетельствуют грамоты и протоколы, хранимые в государственных архивах. Но тут грянула революция, пошли эти пожары и так испортили и спутали все прочие бумаги, содержавшие сколько-нибудь достоверные сведения, что того, чем мы располагаем, плачевно мало. Часто важнейшее сообщение темнит обугленная полоса. Часто, когда кажется, вот-вот раскроется тайна, сотню лет томившая историков, и пожалуйста – в манускрипте такая дыра, что хоть палец туда засовывай. Мы сделали все от нас зависящее, чтобы по жалким обгорелым клочьям воссоединить картину; но нередко нам приходилось кое-что и домыслить, прибегнуть к допущению, а то и пустить в ход фантазию.

Вирджиния Вульф «Орландо»149

Последствия такого понимания настоящего, прошлого и будущего могут быть далекоидущими. Оно может побудить не только к серьезному поиску альтернативы парадигме модернизации, причем не только альтернативы, которая рассказывает о модернизации по-другому – например, как о не-модерне, но и к разработке совершенно иных описательных категорий. Оно не только приведет к тому, что устоявшиеся модели исторического развития будут выброшены за борт, поскольку они всё еще присутствуют в традиционных названиях эпох. Но прежде всего это приведет к тому, что исторические науки должны будут достичь иного самопонимания – не только в роли экспертов по прошлому, но и как такого рода форум, в котором будут рассматриваться отношения между временами.

Для этого даже не нужно отказываться от понятия модерна. Однако ему придется вернуть коннотацию, которая всегда была связана с ним этимологически. Ведь слово modernus, появившееся примерно в VI веке, на самом деле означает не «новый», «будущий», «прогрессивный» и тому подобное, а прежде всего «настоящий» [gegenwärtig] и обозначает переживаемое время [(Erlebnis-)Zeit] тех, кто живет сейчас, в настоящем150. И если верна моя ранее изложенная гипотеза, а именно идея, что все времена существуют только в настоящем, то понятие модерна как темпоральной модели можно применить и к тем периодам, которые характеризуются осознанием присутствия времен в настоящем.

Даже если я ясно осознаю фактическую невозможность перевернуть понятие модерна таким образом, я не в силах отказаться от этого мыслительного трюка – толкования модерна как настоящего. Ибо оно дает мне возможность утверждать, что мы всегда были «модерными»151. При ближайшем рассмотрении модерн как сейчас-присутствие времен [Jetzt der Zeiten] приобретает почти вселенский размах, поскольку его следует понимать не просто как точку, в которой пересекаются все существующие времена, но как невероятно сложный конгломерат темпоральностей, которые не обязательно вступают в контакт друг с другом, но могут существовать совершенно независимо друг от друга, параллельно друг другу, не воспринимая друг друга, могут также открыто конкурировать друг с другом или сталкиваться в конфликтной ситуации, и все потому, что каждая вещь, каждый человек и общество способны развивать свои собственные формы темпоральности, и поэтому стул может быть связан как с вековым деревом, так и с проблемой утилизации и загрязнения окружающей среды, которое он может вызвать, как только станет мусором, так же как человек или общество могут быть связаны различными способами с недавним или отдаленным прошлым и могут создавать близкое или отдаленное будущее. Каждый элемент в этом универсуме времен под названием «модерн» потенциально способен создавать такие «настоящие» прошлые и будущие. И этот универсум времен (который правильнее было бы назвать «мультиверсум») также меняет форму в каждый момент, потому что он бесконечно становится «настоящим» (современным) заново, создавая новые настоящие прошлые и будущие и одновременно заставляя другие исчезать, поскольку исчезают вещи, люди и общества, а значит, и свойственные им овременения [Verzeitungen].

Таким образом, это сейчас-присутствие времен оказывается одновременно и черной, и белой дырой. С одной стороны, оно постоянно пожирает существующие временны́е модальности, разрушая уже смоделированные прошлое и будущее, а с другой – с тем же постоянством порождает новые. В этой связи кажется особенно удивительным тот факт, что в итоге за долгий период удалось разработать координирующие и синхронизирующие модели, которые в определенной степени были наложены на эти разнообразные темпоральности. В западноевропейском контексте (который с эпохи модерна начал свое триумфальное колонизаторское шествие по миру) были внедрены как часовое и календарное время, так и идея линейной истории152.

Установилось единое понимание «модерна» (отличающееся от моего словоупотребления), которое сместило объяснительную модель с вертикали на горизонталь, так что за все происходящее в мире теперь отвечал не Бог, а само время153. Подобное течение времени было оформлено в собирательное единичное истории с четким целеполаганием. Эти темпоральные рамки оказались настолько удачными, что их часто путают с «временем» как таковым. И они кажутся настолько самоочевидными, что едва ли есть необходимость говорить о них и уж тем более их проблематизировать. В самом деле, возникает вопрос, зачем проделывать такую работу. Зачем, спрашивается, делать историографические модализации времени принципиальной проблемой, если существующая модель времени вопросов сама по себе не вызывает? Возможно, именно по этой причине: феномены, которые не проблематизируются, таят в себе опасность стать «природой» и, таким образом, больше не могут быть подвергнуты сомнению как таковые. Однако такие формы знания времени должны быть проблематизированы прежде всего потому, что они имеют фундаментальное значение для наших современных способов обращения с миром и действительностью, независимо от того, касается ли это политики, экономики, права, культуры, повседневной жизни или других многочисленных областей. Преобладающие или основополагающие модели времени сопутствуют определенным формам организации действительности. Это становится очевидным при обсуждении идеи прогресса, западного фетиша роста или проблемы изменения климата. Все эти и многие другие дискуссии останутся непонятными,