Мирра Лот-Бородина. Историк, литератор, философ, богослов - Тереза Оболевич

Лот-Бородина также полюбила «патриотические романы и прекрасные стихи К. Симонова»[303]. Она добавляла:

Сейчас много читаю по истории войны, и это, признаюсь, мало утешительно, но поучительно. Да, живем мы в трагическую эпоху, и судьбы мiра (через i) и всей цивилизации висят на волоске, а тут еще атомная бомба, за к[ото]рую я бы привлекла американцев на суд, к[а]к criminels de guerre [военных преступников. – Т. О.]. Кстати, написали ли у вас о Нюрнбергском процессе? Теперь становятся известны все документы его и кошмар герм[анского] нац[ионал-]социализма уже развертывается перед глазами во всей полноте. Но самое страшное это «лагеря смерти». Оттуда прибывшие в наст[оящее] время евр[еи] издают свои воспоминания, между прочим, женщины, вернувшиеся из Ревенсбрюка и Аушвица. <…> Довольно мучений, крови на земле, уже насыщенной ими, так страстно хочется покоя и мира[304].

В письме к сестре Лот-Бородина рассуждала:

Я не в силах забыть пережитые ужасы: миллионы замученных в германских] концлагерях евреев и т. д. и т. д. Вообще я дорожу отдельными людьми, живыми лицами, а человечество в отвлеченном аспекте внушает мало доверия в наш жестокий век, даже с т[очки] зрения христ[ианской]. А ведь ты не признаешь последней, и потому не должна, не можешь провидеть в мировой истории провиденц[иального] смысла. Это уже постулат слепой веры, с голыми фактами не совпадающей. В конце концов, весь вопрос опять-таки сводится к собственной субъективной оценке существующего, т. е. в его душевном восприятии каждого. Но, разумеется, вера в будущее – очаг действенной энергии[305].

В послевоенные годы личных испытаний, выпавших на долю Лот-Бородиной, не убавилось. В СССР возвращались многие эмигранты. В частности, ее старая приятельница М. Д. Городцева[306], некогда жившая у Лотов на даче и дававшая уроки немецкого и русского их дочерям[307], уехала к своему престарелому брату, архиепископу (затем – митрополиту) Варфоломею (Городцеву, 1866–1956) в Новосибирск[308], и Лот-Бородину все больше удручала тоска по родине. Кроме того, постоянные болезни мужа и ее собственные, непонимание близких, чрезмерная работа подрывали ее физические и духовные силы. Фердинанд Лот писал своей свояченице Инне Любименко, что здоровье Мирры

не улучшилось, напротив. Она более чем когда-либо мучается болями в спине, однако врач не видит в этом ничего страшного (она так сильно похудела, 47 кг!). <…> Зимы суровы. В последнюю не было угля. К счастью, нам удалось провести четыре месяца в хорошем пансионе для стариков в том же Фонтене, – помещение отапливалось, а нас сносно кормили. Это просто спасло нам жизнь. Ирэн и Эвелин устроились в маленькой квартире с дровяной печью[309].

Даже полтора года спустя материальная ситуация не улучшалась. Франция находилась в серьезном финансовом и духовном кризисе: «страх, алчность, жажда наживы после долгих мучений отравляют общественное сознание»[310], – писал профессор Лот, продолжая:

Нам в третий раз пришлось спасаться в пансионе для стариков, обогреваемом, но очень дорогом для нас неимущих, что живут только на пенсию. Ее недостаточно даже для нас с Миррой, хотя мы ничего не приобретаем, никуда не выходим и совсем не закупаемся на черном рынке. К счастью, в последние пять-шесть лет я могу заработать немного денег написанием научно-популярных трудов[311].

Вследствие плохого самочувствия Лот-Бородина часто была вынуждена пропускать литургию и причастие, что еще больше огорчало ее. Тем не менее она продолжала уповать на Бога в темном мраке, окутывающем ее дни. Лот-Бородина видела «один исход – принять высшую волю и нести безропотно свой крест», хотя в письме к Т. С. Франк она признавалась: «страдания не приводят к той “просветленной печали”, о к[ото]рой так прекрасно говорит Семен Людвигович»[312]. Со своей сестрой Лот-Бородина также была откровенна:

Христиане не могут быть <…> пессимистами, но в наш столь жестокий, словно обездушенный век трудно, почти невозможно быть оптимистом, по кр[айней] мере в близком будущем. Но я все-таки надеюсь <…> на лучшие дни в сей юдоли слез и горячо <…> молюсь. Лично для себя жду вечного покоя, хотя сознаю, ч[то] далеко не завершила своего земного искуса[313].

«По-моему, менее мучительно нести собственный крест, менее трудно мне ужиться со своими страданиями, чем со страданиями близких и дальних»[314], – писала Лот-Бородина, но при этом в ее письмах многократно звучат евангельские слова: «Да будет воля Твоя!» «Даже во тьме кромешной луч надежды и любви не угасает»[315].

В конце жизни исполнилось давнее желание Лот-Бородиной – в апреле 1954 г. она смогла посетить Грецию, которой восхищалась с юности: «Полвека мечтала увидеть Элладу – это первая любовь! – и наконец перед закатом дождалась этой радости, к[ото]рая была для меня настоящим откровением в эстетическом смысле, ибо для древних греков оба понятия неразрывно связаны»[316]. «Я была и в Афинах – дивный Парфенон! – и в Дельфах, и в Олимпии, и на о. Делос – везде полуразрушенные храмы и еще более руины, но какой неизреченной красоты…»[317]; «пила в буквальном смысле слова из Кастальского ключа»[318], – делилась она своими впечатлениями. Во время путешествия Лот-Бородина побывала также в Югославии и Турции – странах, восходящих к другой ее большой любви – Византии. Согласно ее рассказу:

Но самое, б[ыть] м[ожет], изумительное, это Крит, где цвела первая европейская культура 3–4 тысячи лет до Р. Хр. Зато Стамбул произвел на меня тяжелое впечатление[319].

После возвращения из поездки Лот-Бородина запоем перечитывала Гомера и диалоги Платона, снова начала писать стихи. Однако она не посещала ни театры, ни кино «вот уже 15 лет», и у нее не было радио: «Впрочем, я любила слушать только серьезную музыку, да и то по вечерам»[320].

Увлеченная философской и религиозной тематикой, Лот-Бородина с не меньшим беспокойством следила за социальной и политической ситуацией в Европе. Когда ей предложили заполнить социологическую анкету «по вопросу о производстве во Франции атомных бомб», она без колебаний ответила отрицательно, добавив: «Парижскому договору о вооружении Германии я никогда не сочувствовала»[321]. Рассуждая о причинах фашизма, Лот-Бородина соглашалась с о. Г. Флоровским: «Вы, конечно, совершенно правы, видя духовные корни его в немецкой философии прошлого столетия и, в частности, в богоборческом ницшеанстве, хотя современный германский “прагматический” вывод из этой последней идеологии превзошел самые пессимистические ожидания, увы»[322].

Как