Дед Мороз и маленькая Настя - Лиза Гамаус

Он медленно поворачивается. Его лицо выглядит уставшим, но глаза горят тем самым холодным, пронзительным огнём, который я помню.

— Итак, Ольга, — начинает он, подходя ближе. Его голос тихий и ровный, но каждое слово бьёт. — Давай начистоту. Пять лет. Девочка. Её зовут Настя. И сегодня она попросила Деда Мороза найти ей папу.

Делает паузу, давая мне прочувствовать вес этого утверждения.

— Я не идиот. Я помню ту ночь. Помню тебя. Помню, как ты сбежала на рассвете, неизвестно почему. Я искал тебя. Недолго, но искал. Потом махнул рукой — подумал, просто одна из многих, кто встречается на пути. Оказалось, ошибался.

Ошибался? Что он имеет в виду?

Я молчу, сжимая кулаки, не в силах выдержать его взгляд.

— Так что, Ольга, — в его голосе впервые прорывается сталь, — это мой ребёнок?

Отказ или ложь были бы бессмысленны. Судьба расставила все точки над i с жестокой прямотой. Я поднимаю на него глаза и тихо, но чётко отвечаю:

— Да. Твой.

Он не показывает эмоций, лишь веки на мгновение дрогнули, будто он принял внутрь себя какой-то тяжёлый удар. Опять я сочиняю.

— Пять лет, — повторяет он, и теперь в его тоне звучит нечто большее, чем гнев. — Пять лет ты скрывала от меня, что у меня есть дочь. Пять лет она росла без отца. А я… я даже не знал, что она существует. Какой же надо быть… — он не останавливается, с силой сжав кулаки. — Глупо? Нет. Эгоистично? Безответственно? Или ты так меня ненавидела, что решила наказать вот таким способом, лишив её отца, а меня — её?

— Я не ненавидела тебя, — выдыхаю я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я испугалась. Ты был… другим миром. Сильным, богатым, недосягаемым. Я была никем. Простой девочкой со своими смешными проектами. Я подумала, что ты… отнимешь её. Или заплатишь деньги и выбросишь нас обеих из своей жизни. Мне казалось, что молчание — это защита. Для неё.

— Защита? — он горько усмехается. — Ты лишила её отца, а меня — права знать свою дочь. Ты решила всё сама. И знаешь что? Это была самая большая твоя ошибка, как бы банально это ни звучало. Первые пять лет для человека судьбоносны.

- Она ни в чём не нуждалась. И она была окружена заботой и любовью. У меня даже не было мужчины эти пять лет. Я отдала ей всё своё время и …

Он не даёт мне договорить, подходит вплотную, и я чувствую исходящий от него жар и напряжение.

— Я хочу знать всё. Всё, что касается её. Как росла, чем болела, что любит, чего боится. Каждый день, который я пропустил. И ты мне всё расскажешь. Прямо сейчас.

Мне нечего терять. Я расскажу. Если ты хочешь слышать, как я растила дочь, я расскажу, Шашарин!

Сначала сбивчиво, потом, подчиняясь его настойчивому, но уже более сдержанному тону, всё подробнее. О первых шагах, о первом слове «мама», о том, как она боится громких звуков, обожает рисовать и лепить, о её любви к сказкам про львов, о её бесконечных «почему», о снежном барсе, которого ждёт здесь увидеть.

Он слушает, не перебивая, впитывая каждую деталь, его лицо постепенно теряет суровость, становясь всё более задумчивым и уязвимым.

Когда я заканчиваю, в саду царит тишина, нарушаемая лишь тихим гулом вентиляции.

— Я думал о тебе, — неожиданно тихо говорит он. — После той ночи. Ты была другой. Исчезнув, ты оставила след. Этот след иногда проявляется не сразу. Но я не стал ломиться в закрытые двери. Решил, что раз сбежала — значит, так надо. Если бы я знал… Если бы ты хоть слово…

В его голосе слышится сожаление, и это растапливает лёд в моей груди.

— Ты был женат. Я не хотела…

— Дочь не имеет к этому никакого отношения. К тому же, я разведён.

— Да, не имеет… — хочу, но больше не могу говорить.

— А теперь, — он выпрямляется и расправляет свои широкие плечи, в его позе вновь появляется привычная властность, но теперь с иной, отеческой интонацией. — Я хочу её видеть. Сейчас. Позови её!

— Геннадий… сейчас ночь, она устала, она может испугаться, — пытаюсь я возразить.

— Ольга, — он произносит моё имя с такой твёрдой интонацией, что все возражения застревают в горле. — Я ждал пять лет. Я не намерен ждать ни секунды больше. Позови её. Сейчас.

Я смотрю на него и понимаю, что спорить бесполезно. Да и нет в этом больше смысла. Поезд, как я и думала, набрал скорость, и оставалось только держаться за поручень.

— Я разбужу её и скажу, что Дед Мороз нашёл её папу. Не смей отступать! — а вот сейчас та самая сталь в голосе теперь у меня, во мне рычит настоящая африканская львица, рядом с которой её маленький детёныш, которого надо уберечь от зла и которого надо вырастить с достоинством. Тут мне ни капельки не страшно. Я могу и глотку перегрызть.

Шашарин быстро улавливает мой тон и понимает, как это серьёзно для нас троих.

ГЛАВА 16. Дети мои!

ГЛАВА 16. Дети мои!

Захожу в комнату к Насте. Она крепко спит в большой кровати в обнимку со своим слоном. У неё был такой насыщенный день, может быть, самый эмоциональный за всю её жизнь. Штука в том, что этот день ещё не закончился. Смотрю на её прекрасное чистое детское личико. Сейчас я её разбужу, и мы переступим с ней черту, за которой открывается совершенно новое будущее. Медлю.

Пора!

Разбудить ребёнка среди ночи не так-то и просто, можно даже напугать.

Глажу её по головке.

— Настенька, к тебе пришёл Дед Мороз, ты меня слышишь?

— Дед Мороз? — она тут же широко раскрывает глаза.

Я невольно вздрагиваю.

— Мама, я знаю, почему он пришёл, мама, я знаю! — она взволнована.

Сна, как не бывало.

У меня в глазах стоят слёзы, я никуда не могу их деть.

— Он меня попросил, чтобы мы сейчас красиво оделись и пошли наверх, в зимний сад. Там нас кто-то ждёт. Он мне сказал, что ты знаешь, кто.

— Да, я знаю, — она серьёзна и сосредоточена.

У меня замирает сердце.

Она вскакивает с постели. Я её