Дед Мороз и маленькая Настя - Лиза Гамаус

— Ну, всё, мы готовы. Пошли! — проверяю липучки на её туфельках.

По дороге к Шашарину я ничего не спрашиваю, потому что передать словами моё состояние невозможно. Настя тоже молчит.

Зимний сад встречает нас тем же призрачным полумраком. Шашарин стоит посреди зала, на том же месте, где я оставила его минут двадцать назад. Но теперь его поза иная — не властная и собранная, а какая-то неуверенная, почти робкая. Он смотрит на дверь, и в его глазах я вижу что-то дикое, первобытное — страх, надежда, изумление, любопытство.

Настя держит меня за руку, не отходя ни на шаг, и смотрит на высокого незнакомца без бороды. Я чувствую, как её пальчики сжимают мои всё крепче и крепче.

— Настенька, — тихо говорю я, подталкивая её вперёд. — Это… это тот, о ком ты просила Деда Мороза.

Шашарин не двигается, будто боясь спугнуть момент. Он смотрит на неё, впитывая каждую черту её маленького лица, её огромные, серьёзные глаза, так похожие на его собственные.

— Здравствуй, Настя, — наконец произносит он, и его голос, обычно такой твёрдый и уверенный, срывается на шёпот.

Настя молчит, изучая его. Потом её взгляд падает на его руки, сжатые в бессильных кулаках.

— Ты… ты и есть Дед Мороз? — тихо произносит она.

Она сопоставляет что-то в голове, она узнаёт его и не узнаёт, но у меня она не спрашивает. Она хочет справиться сама, моя крошка.

Он медленно, как на ходулях, опускается перед ней на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне, как тогда на ёлке. Теперь его лицо прямо перед её лицом.

— Нет, — честно ответил он. — Дед Мороз уже уехал. А я… я твой папа.

Слово повисает в воздухе, густое и значимое, как пророчество. Настя широко раскрывает глаза. Она не плачет, не бросается к нему. Она поднимает руку и очень осторожно, кончиками пальцев, дотрагивается до его щеки, будто проверяя, настоящий ли он.

— Папа? — переспрашивает она, и в её голосе не страх, а чистое, бездонное удивление. — А где же ты был?

Мои глаза наполнены слезами. Мне нужен ещё один малюсенький толчок, ещё один её вопрос, и они потекут горными ручьями.

Шашарин с трудом справляется с эмоциями. Я вижу доброе, красивое в своей нежности мужское лицо.

Этот простой, детский вопрос ранит его глубже любого обвинения.

— Я… я заблудился, — с трудом произносит он, глотая воздух. — Но теперь я нашёл дорогу. Благодаря тебе. Ты позвала, и я пришёл.

И только тут, после того как она поняла, что он её услышал, Настя улыбается. Это не просто улыбка, это сияние, которое озаряет весь мир.

Она вытаскивает свою ручку из моей руки, делает маленький шаг вперёд и обнимает его за шею, прижавшись щекой к его щеке.

— Я так и знала, что ты придёшь, — шепчет она ему в ухо. — Я тебя каждый день ждала.

Я реву. Слёзы текут, но я даже не пытаюсь их смахнуть. Это слёзы облегчения, слёзы конца долгой, изматывающей лжи перед своим ребёнком.

Шашарин обхватывает Настю своими большими, сильными руками, прижимает к груди так крепко, будто боится, что она исчезнет, и прячет лицо в её мягких волосах. Он тоже плачет. Плачет, как ребёнок, за все потерянные пять лет.

Я вижу, как его боль и её непоколебимая надежда слились воедино в этом объятии.

Он держит её, не отпуская, может, минуту, может, десять. Потом осторожно отстраняется, чтобы снова на неё взглянуть, и большими пальцами, невероятно нежно, смахивает её слёзки.

— Ты простишь меня? — спрашивает он.

Настя кивает, словно это самый простой вопрос на свете. Потом её взгляд падает на львёнка, приколотого к её плечу.

— Смотри, — она дотрагивается до игрушки, — это мой самый лучший друг. Он волшебный. Тебе нравится?

Шашарин улыбается, его лицо преображается. Я никогда не видела его таким. Для меня нет мужчины лучше и желаннее. Но сейчас речь не обо мне, я это понимаю. И всё же…

И тут, словно ведя незримую нить, он поднимает на меня взгляд. В его глазах уже нет гнева. Есть усталость, принятие и какая-то новая, тихая решимость.

— Подожди тут с мамой секундочку, — говорит он Насте, сажая её в кресло. — Мне нужно… я должен кое-кому позвонить. Показать тебя.

Он отходит в глубь сада, достаёт телефон, быстро набирает номер и подносит трубку к уху.

— Мама, — говорит он, и его голос снова приобретает привычную твёрдость, но теперь в ней слышится непоколебимая уверенность. — Немедленно поднимись в зимний сад. Нет, это не обсуждается. Тебе нужно кое-что увидеть. Нет, всё в порядке. Всё… как никогда хорошо.

Он отключается и возвращается к нам. Мы молча ждём, он садится с нами на соседнее кресло, и мы улыбаемся друг другу. Настя, недолго думая, залезает ему на колени и тихо рассказывает о своём необыкновенном дне, а он слушает, не отрывая от неё взгляда. Я и он, мы оба ещё не успокоились.

Дверь открывается без стука. В проёме Марина Львовна. Она в том же строгом платье, что и вечером, на её лице застывает выражение недовольства и вопроса.

— Гена, что за срочность? Уже хорошо за полночь… — начинает она, но её слова замирают на полуслове.

Её взгляд скользит по Шашарину, по мне, и, наконец, падает на Настю на коленях у её сына. Она замирает, как вкопанная. Её глаза, такие же пронзительные, как у Шашарина, сужаются, изучая девочку. Она видит его черты в её чертах. Это невозможно не заметить ни одной женщине. И видит что-то ещё.

Она смотрит на Настино плечо, на золотого львёнка.

Проходит несколько секунд. Цвет медленно спадает с её лица. Она делает шаг вперёд, потом ещё один, не сводя глаз с брошки. Она подходит так близко, что может дотронуться.

— Это… — её голос, всегда такой властный и низкий, дрожит и становится беззвучным шёпотом. — Это… откуда?

Настя, испугавшись её напряжённого вида, слезает с Шашарина и на всякий случай забирается на меня. За сегодняшний день нам всем досталось эмоций и переживаний, но день, по всей видимости, и не думает заканчиваться.

Марина Львовна медленно поднимает на меня глаза. Она смотрит на меня как на призрак из прошлого,