Дед Мороз и маленькая Настя - Лиза Гамаус

— Чистые пруды… — выдыхает она. — Скамейка. Вы… это были вы? С той девочкой в коляске?

Я молча киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Она отшатывается, будто от удара. Её рука поднимается ко рту, как будто она произнесла что-то, что нельзя произносить.

— Боже мой… — её шёпот полон недоумения и прозрения. — Так это… это была она? Моя…

Она не может договорить. Она смотрит на Шашарина.

— Что за Чистые пруды, Оля? Вы что, знакомы? Я не всё понял, что тут между вами, — поднимает брови Шашарин.

— Я потом тебе расскажу… — отвечает Марина Львовна.

— Мама, так получилось, что я нашёл дочь. Вот такая новогодняя история.

Настя прижимается ко мне изо всех сил. Если с Шашариным ей легко, то Марину Львовну она побаивается.

— Это Настя, — продолжает Шашарин.

— Внучка? — срывается с её губ. — Моя внучка?

Марина Львовна пристально смотрит на Настю, а та, как нарочно, отворачивается и зарывается у меня на груди.

— Дети мои! — восклицает она, потрясённая до глубины души, — Гена! Оля! Я ничего этого не знала, клянусь.

— Да я сам не знал. Это всё Дед Мороз, — разводит руками Шашарин.

— Подойди ко мне, детка! — обращается Марина Львовна к Насте, — я твоя бабушка.

— Иди, она хорошая, — шепчу я ей на ушко.

Настя слезает с моих колен. Она делает два маленьких, нерешительных шага вперёд и останавливается в сантиметре от своей бабушки. Марина Львовна медленно, как будто боясь спугнуть дикую птичку, опускается перед ней. Её строгое лицо смягчается, а в глазах появляется та самая нежность, которую я видела тогда на скамейке у пруда. Она не тянется обнять её — она смотрит. Смотрит на львёнка на её плече, потом поднимает глаза на Настю.

— Ты выросла такой красивой, — говорит она тихо, почти про себя. — И храброй. Я помню, ты тогда совсем не испугалась, когда мне стало плохо.

Настя молчит, но кивает, признавая этот давний, полузабытый факт.

— А ты помнишь этого львёнка? — Марина Львовна осторожно касается пальцем золотой броши.

— Он всегда со мной, — наконец отвечает Настя. — Мама говорит, он меня охраняет.

— И будет охранять, — твёрдо говорит Марина Львовна. Её голос снова обретает привычные нотки, но теперь в них нет резкости, только уверенность. — И я тоже. Теперь всегда.

Она поднимает взгляд на меня, и в её глазах я читаю не осуждение и не вызов, а что-то вроде извинения и благодарности. Сложную, ещё не оформленную смесь чувств.

Шашарин наблюдает за этой сценой, стоя рядом. Он положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую, властную. Но сейчас это не жест собственника, а что-то иное. Опора. Или клятва.

— Кажется, — говорит он, и его голос звучит устало, но спокойно, — нашей семье есть о чём поговорить. Но не сегодня. Сегодня — только знакомство.

Марина Львовна кивает, наконец позволяя себе улыбнуться Насте. Та, в ответ, неуверенно улыбается ей в ответ.

— Бабушка, — пробует Настя новое слово. Оно звучит на удивление естественно. — А у тебя есть слон?

Марина Львовна, ошеломлённая, на секунду замирает, а потом тихо смеётся — глубоким, грудным смехом, которого я от неё никак не ожидала.

— Нет, внучка, слона у меня нет. Но, думаю, мы можем это исправить.

В зимнем саду, пахнущем землёй и ночными цветами, среди призрачного света метели за окном, начинается новая история. Сложная, запутанная, полная нерешённых вопросов и старых обид. Но в эту минуту она кажется просто чудом.

Эпилог

Эпилог

Год спустя.

Их жизнь начала настраиваться не сразу. Они были слишком разными и далёкими, чтобы принять друг друга с лёгкостью, даже при всём желании с обеих сторон. Первые месяцы были временем испытаний, трудных разговоров и выстраивания новых, хрупких границ.

Ольга не переехала в «Снежный» насовсем. Она не могла, да и не хотела раствориться в мире Шашарина, потеряв себя. Её упрямая независимость, так раздражавшая его вначале, стала тем, что он научился это уважать. Он предложил ей возглавить новый отдел — создание иммерсивных шоу для его растущей сети отелей. Она согласилась, но с условием: основная студия будет в Москве, недалеко от хорошей школы для Насти. Он купил ей просторную квартиру с той самой студией, но договор был строго официальным — аренда с правом выкупа из её будущих гонораров.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной, — сказал Шашарин. И она поняла, что он так видел возможность дать ей свободу.

Вокруг работы у них разворачивались настоящие баталии. Ольга яростно отстаивала свои творческие идеи, Шашарин — коммерческую целесообразность. Они могли спорить до хрипоты, Артём, ставший правой рукой Ольги, только посмеивался в стороне. Но в этих спорах рождались гениальные компромиссы. И каждый раз, закончив тяжёлую телеконференцию, Шашарин звонил ей и говорил: «Ты была невыносима. И, как всегда, права процентов на… сорок».

Во многом Шашарин её приятно удивлял, и постепенно она научилась ему доверять.

Настя стала мостом, который соединил их два разных мира. Шашарин, этот «царёк» и «вампир», оказался обожающим, иногда даже слишком тревожным отцом. Он не заваливал её дорогими игрушками, а проводил с ней время. Они вместе строили ледяные замки, а он, к изумлению всего персонала, мог часами ползать с ней по полу, собирая конструктор. Каждые выходные, если Ольга и Настя не приезжали в «Снежный», он прилетал в Москву. Их московская квартира постепенно наполнялась его вещами: парой костюмов в шкафу, дорогой кофемашиной, которую он купил, потому что Ольга любила кофе, и раскидистым фикусом — подарком Марины Львовны.

Отношения с Мариной Львовной складывались сложнее всего. Потрясение от того дня в зимнем саду перевернуло её, но не изменило её характер. Она осталась строгой, педантичной и вездесущей. Но теперь её энергия была направлена в одно русло — внучка.

Она не пыталась оттеснить Ольгу, к удивлению последней. Напротив, она с каким-то почти хирургическим упорством принялась «интегрировать» Ольгу в семью. Она могла позвонить среди недели, чтобы обсудить план Настиных занятий музыкой или посоветовать хорошего логопеда. Она подарила Ольге на день рождения картину модного современного художника, всегда присылала с сыном приятные мелочи для дома, дорогие сладости. Но личный контакт