Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

Через час она вернулась за мной. Рубашка уже ждала на кровати. Прасковья Ивановна проверила воротник, провела пальцем вдоль манжеты и подала жилет. Я оделся, завязал белый галстук и потянулся к мундиру.

— Стойте, — сказала она.

Щётка прошлась по плечу ещё раз. Прасковья Ивановна осмотрела ткань возле пуговиц, сняла с рукава нитку и отступила на шаг.

— Теперь надевайте.

Мундир сел привычно. Высокий воротник сразу напомнил телу о молебне и потребовал держать голову в положении, одобренном государством. Я застегнул пуговицы. Прасковья Ивановна поправила нижнюю, затем проверила остальные. Подала мне перчатки и занялась галстуком. Узел, который я считал вполне приличным, получил два новых движения и стал выглядеть лучше. Публичная уверенность часто зависела от деталей, которых публика не замечала. В прежней жизни к ним относились свет, звук и правильно посаженный пиджак. Здесь судьбу впечатления решали нитка, щётка и Прасковья Ивановна, державшая меня за воротник.

— Голову выше, — сказала она.

— Выше воротника она всё равно не поднимется.

— Значит, стойте спокойно.

Она разгладила ткань у плеча и отошла к окну. Я посмотрел в зеркало. Парадный мундир снова сделал из владельца типографии губернского дворянина с ясным положением, воспитанием и вполне определённым прошлым. Последние два свойства принадлежали Алексею. Первое досталось мне вместе с пуговицами.

— Годится, — сказала Прасковья Ивановна.

— На какой срок?

— До кареты.

— Прекрасно. Дальше ответственность переходит к Хлудову.

— В карете не трите рукав о дверцу.

— Передам это Парамону Ильичу отдельным условием поездки, — пообещал я.

Прасковья Ивановна собрала щётку, нитки и ножницы. У двери остановилась.

— Через мастерскую осторожнее идите. Там пыль.

— Мы неделю её убирали.

— Вот именно.

В мастерской шаги опять сменили звон. Я вышел из спальни, прошёл через гостиную и остановился у двери рабочей половины. Появление хозяина в парадном мундире прекратило звуки быстрее княжеского визита. Егор держал в руках полоску бумаги. Климов стоял у стола. Рогов положил ладонь на пресс и посмотрел на мои сапоги.

— Господа, — сказал я, — сегодня типография займётся привлечением заказчиков за пределами мастерской.

Климов оглядел мундир.

— Печатать будете на балу?

— Только впечатление.

Рогов провёл ладонью по краю пресса.

— Заказ принесите.

— Именно за ним и еду.

Егор приблизился на шаг.

— Князю о нас напомните?

— Илларион Петрович уже знает о типографии.

— Губернатору тогда.

— Начну с людей, которым требуется печатать чаще одного раза в год. Губернаторская благодарность обладает большим весом, но губернаторские заказы встречаются реже.

Климов перевёл взгляд к окну.

— Карета подъехала.

Во двор вошёл глухой стук колёс. Лошади остановились у крыльца, звякнула сбруя. Егор оказался у окна раньше остальных. Я подошёл к нему. Парамон Ильич прислал карету, которая могла бы служить отдельным доказательством его состояния. Закрытый кузов покрывал тёмный лак; на дверцах блестели небольшие металлические ручки, по углам стояли фонари. Стёкла отражали двор и открытые окна мастерской. Кузов покачался на рессорах уже после остановки, затем постепенно успокоился. Пара гнедых лошадей стояла перед крыльцом. Одинаковая масть, одинаково ухоженная сбруя и серебристые бляхи сообщали о деньгах яснее герба, которого у купца всё равно не имелось. Кучер сидел высоко на козлах. Лакей спрыгнул с задней площадки, раскрыл дверцу и опустил подножку.

— Богатая, — сказал Егор.

— Вместительная, — поправил Климов.

— Для нас это важнее, — добавил я. — В богатую карету хозяин типографии может не поместиться. Во вместительную — поместится вместе с будущими заказчиками.

Рогов посмотрел на высоту колёс.

— На поворотах держитесь.

Прасковья Ивановна появилась из жилой половины со шляпой в руке.

— Перчатки.

Я показал обе руки.

— Уже при мне.

— Наденьте в карете.

Она подала шляпу, затем ещё раз провела пальцами по плечу мундира. Работники наблюдали. Отступать от публичной уверенности уже не позволяли ни мундир, ни карета, ни Прасковья Ивановна, которая в последний миг поправила мне воротник.

— До понедельника, господа, — сказал я. — Яков Осипович, закрывайте в обычный час. Следующую неделю начнём с заказов либо с нового способа их искать.

— Лучше с заказов, — ответил Климов.

Я вышел во двор. Лакей держал дверцу. Парамон Ильич сидел по ходу движения и занимал свою половину сиденья вместе с правом распоряжаться поездкой. Чёрный фрак плотно сходился на его груди; под ним виднелся белый жилет. Белый галстук был завязан тщательно и немного туже, чем требовало удобство. Через жилет проходила знакомая тяжёлая цепочка часов. Парамон Ильич надел светлые перчатки, но одну уже снял и держал в руке. Даже на губернский бал он ехал с рукой, готовой проверить бумагу, деньги или исполнение обещания.

Анфиса Парамоновна сидела напротив отца. Поверх платья лежала лёгкая вечерняя накидка, раскрытая у груди. Под ней виднелся светлый шёлк с мягким серебристо-голубым отливом. Плотный лиф спускался к талии острым мысом; широкая юбка занимала оставшуюся часть сиденья и ещё немного пространства, которое каретный мастер, вероятно, предназначал для ног пассажиров. Низкий вечерний вырез смягчала полоса тонкого тюля. Короткие рукава открывали белые перчатки выше локтя. На шее лежала одна нитка жемчуга. Волосы были разделены прямым пробором, гладко уложены у висков и собраны сзади; среди тёмных прядей виднелись небольшие жемчужные булавки. Закрытый веер она держала поперёк колен.

За неделю я видел Анфису Парамоновну в трёх платьях и при каждой встрече получал новое доказательство финансовых возможностей её отца. Парамон Ильич вкладывал деньги в безопасность, дом, образование дочери и ткань. Последняя занимала в карете больше всего места и потому лучше остальных поддавалась наружной оценке.

— Алексей Николаевич, — сказал Хлудов. — Садитесь. Время идёт.

— Вижу, решение принято окончательно.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня.

— Карета уже выехала, — сказала она. — На этом этапе отказ потребовал бы открыть дверцу.

— Парамон Ильич предусмотрительно остановился у моего крыльца. Здесь вас могли бы услышать работники.

— Тогда отец объяснил бы им пользу губернских балов.

— Польза есть, — сказал Хлудов. — Пригласили — надо ехать.

— Исчерпывающая программа вечера, — заметил я и поднялся в карету.

Лакей закрыл дверцу. Кузов качнулся под моим весом. Я устроился рядом с Парамоном Ильичом, стараясь выполнить распоряжение Прасковьи Ивановны и сохранить рукав в отдалении от дверцы. Юбка Анфисы Парамоновны уже заняла пространство напротив. Колени пришлось поставить под углом, который губернский мундир считал неподобающим, а карета — единственно возможным.

Парамон Ильич постучал в стенку. Карета тронулась. Рессоры приняли первый толчок, колёса загрохотали по камням двора, затем звук стал мягче на улице. Через стекло я увидел Егора у окна. За его плечом стоял Климов. Рогов остался возле пресса, хотя голову повернул к воротам. Отъезд хозяина в богатой купеческой карете выглядел убедительнее всех моих речей о будущем типографии. Оставалось вернуться с заказом и не