Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

Князь сложил лист вдвое и убрал во внутренний карман сюртука.

— Если приглашения будут доставлены, вы сопроводите Хлудовых? — спросил он.

— Если Анфиса Парамоновна согласится, — сказал я.

— А если откажется?

— Тогда на балу будет одной умной женщиной меньше, и никто, кроме нас, не узнает причину.

Илларион Петрович поднялся. Я тоже встал. За дверью снова раздался скрип пресса, затем короткий стук. Работники терпеливо позволяли князю обсуждать детали, хотя ни одна из них пока не принесла типографии ни строки набора.

Илларион Петрович надел перчатки.

— Хорошо. Я исправлю недоразумение.

— Их три.

— Ваше уже исправлено. Хлудовы составляют ещё одно.

Я открыл дверь в мастерскую. Егор тут же опустил голову к кассе, хотя литера в его руке находилась над одним отделением подозрительно долго. Климов работал. Рогов тоже. Княжеский визит снова получил трёх свидетелей, но содержание последней части разговора осталось в конторе.

Илларион Петрович остановился возле каталога.

— Его я возвращаю окончательно, — сказал он.

— Жаль. Он хорошо справился с доставкой князей.

— Теперь вам придётся искать другой способ.

Князь посмотрел на меня, но уточнять не стал. В его кармане лежали три имени, одно из которых он знал, второе, вероятно, слышал, а третье уже успело его заинтересовать. Для среды этого было достаточно.

Он попрощался с работниками и вышел во двор. Егор дождался, пока шаги удалятся, затем посмотрел на меня.

— Заказал что-нибудь?

— Пока нет.

— А о чём говорили?

Я взял каталог со стола.

— О распространении печатной продукции среди избранной аудитории.

Климов поднял глаза.

— Что печатать?

— Три именных билета. Но, к сожалению, не у нас.

* * *

В четверг типография вернулась к обычной утренней суете. Климов разбирал старые формы, Егор раскладывал литеры, Рогов занимался прессом. После двух дней, проведённых в ожидании князя, стук колёс уже не заставлял мастерскую временно забывать о работе. Князь обещал поговорить с губернским предводителем, но не назначил ни срока, ни способа доставки результата. Билет мог появиться утром, вечером, на следующий день либо не появиться вовсе, если губернское гостеприимство внезапно вспомнит о правилах. Но я его ждал. Поэтому не выходил из дома с утра. После двух дней ожидания князя это уже начинало походить на новую систему управления: всякое значительное событие сперва лишало хозяина возможности покинуть собственное помещение.

После завтрака я открыл сундуки. Одежда Алексея уже успела распределиться по степени пригодности. Дорожные сюртуки сохраняли следы пути и годились для занятий, не предполагавших близкого рассмотрения. Тёмный сюртук, в котором я ездил к Хлудовым и Иллариону Петровичу, подходил для визитов и деловых разговоров. Имелись жилеты, рубашки с высокими воротниками, брюки, сапоги и перчатки. Отдельно висел парадный губернский мундир. За шесть дней мундир едва ли успел изменить размер или политические убеждения. На мне он сидел плотно, воротник держал голову в установленном государством положении, а пуговицы уже были вычищены. Если на билете потребуют парадное платье, вопрос решался без дальнейшего участия с моей стороны: губернское общество увидит тот же мундир, только на этот раз при музыке.

Сюртук был удобнее. В нём можно было свободно поворачивать голову, дышать без предварительного согласования с воротником и при необходимости покинуть помещение быстрее, чем того ожидал церемониал. Однако бал в Благородном собрании устраивали губернатор и губернский предводитель по официальному случаю. Появиться там в обычном сюртуке означало бы либо продемонстрировать американскую независимость, либо сообщить окружающим, что у меня нет подходящей одежды. Первая версия продержалась бы до первой встречи со знатоком формы. После этого общество получило бы вторую и распространило её значительно успешнее любой типографии.

Я отложил мундир, не вынимая его полностью, и занялся рубашками. Одна требовала привести в порядок воротник, у другой обнаружилась разошедшаяся нитка возле манжеты. В прошлой жизни подобные обстоятельства не доходили до моего сознания: одежда появлялась выглаженной, застёгивалась, исполняла публичную обязанность и исчезала после выступления. Здесь каждая рубашка требовала личного управленческого решения. Наследство постепенно знакомило меня с настоящей ценой независимости.

От остальных вещей практической пользы для бала было немного. Несколько платков, дорожные мелочи, щётки, письменные принадлежности и предметы, назначение которых я уже установил либо не собирался устанавливать до крайней необходимости. Американская книга могла подтвердить моё прошлое перед любознательным собеседником, но носить её с собой на бал было бы чрезмерно. Каталог уже доказал, что печатная продукция способна открыть дверь княжеского дома. Требовать от романа Купера приглашения на танец значило злоупотреблять литературой.

К полудню я выбрал рубашку, отложил жилет и сапоги, а затем вернул вещи на места. Окончательное решение зависело от билета, которого у меня пока не было. Вполне могло оказаться, что я подготовил наряд для вечера, куда меня никто не пригласил. Такое занятие называлось либо предусмотрительностью, либо самонадеянностью; разница устанавливалась после получения конверта.

Я перешёл в контору и занялся хозяйственными книгами. Дверь в мастерскую оставалась открытой. Не ради посыльного (днём она почти всегда стояла так), а потому, что Климов время от времени отвечал на мои вопросы о прежних расходах. Михаил Андреевич записывал суммы аккуратно и объяснял их экономно. Иногда возле покупки стояло одно слово, понятное ему и бесполезное наследнику. Особенным доверием пользовалось обозначение «нужно». Под ним могли скрываться бумага, ремонт крыши, новый инструмент или решение, стоимость которого покойный владелец предпочёл не обсуждать даже с собственной книгой.

После полудня в калитку постучали. Егор вышел во двор. Я не поднялся сразу. За последние дни к типографии приходили торговец бумагой, мальчишка с поручением для Прасковьи Ивановны, и мужчина, который перепутал наши ворота с соседскими. Губернское общество пока не отличалось от них особенным способом стука. Из двора донёсся незнакомый голос. Егор ответил, затем появился в двери мастерской.

— Алексей Николаевич, к вам служитель из канцелярии губернского предводителя дворянства.

Теперь я положил перо. Вслед за Егором вошёл молодой канцелярский служитель с плоским пакетом. Климов перестал перебирать литеры. Рогов выпрямился у пресса. Они не знали ни о бале, ни о просьбе Иллариона Петровича, ни о трёх именах, записанных князем в конторе. Они увидели лишь официального посланца, прибывшего в типографию и спросившего хозяина.

Я вышел ему навстречу.

— Алексей Николаевич Ветров?

— Да.

— Из канцелярии господина губернского предводителя дворянства.

Он подал пакет. Моё имя было выведено на лицевой стороне разборчиво и без сокращений. Приглашение ещё не существовало для меня окончательно, но уже произвело впечатление на мастерскую. Егор рассматривал пакет с большим вниманием, чем иной заказчик рассматривал готовый оттиск.

— Благодарю, — сказал я.

Служитель поклонился.

— Ответа не приказано.

Я не стал вскрывать пакет в