Пирин мой - Евтим Евтимов

похорон близкие разделили наследство поровну: одни взяли золотой перстень, другие — расшитые туфли, а ему достался талисман, который покойная всегда носила на шее. Он тоже начал носить талисман, чтобы берег его от дурного глаза.

Однажды в воскресенье, когда он спал, его старший сын увидел талисман, забытый на стуле, и взял его. Захотелось ему посмотреть, что внутри. Взял нож, разрезал сухую кожу и на пол упал, покатившись округлый камешек. Это был обычный пестрый камешек, но посередине был высечен крест. На пороге появилась мать ребенка и побледнела. Разбудила мужа. Он долго держал камешек в руке, вертел его и не верил глазам своим. На нем четко вырисовывался крест, один из тех, что стоят на каждой болгарской церкви. Тогда он взял кусочек кожи, в которую был завернут камешек, и глаза его расширились от удивления. Отчетливо видны были кривые буквы:

«Болгари сме…»

Он взволнованно забегал по комнате, потом вдруг схватил мальчика и закричал:

— Где ты взял этот талисман? Это чужой. Мой кто-то украл, а мне подбросил этот.

Выхватив из очага головню, он погнался за ребенком, потом за женой. Разогнал всех, кто прибежал на помощь.

— Нет, не может быть! — всю ночь доносился из окна его голос.

А люди шептались:

— Мехмед нашел в талисмане камешек, на котором написано, что он болгарин.

Я пошел к нему, когда гнев его уже прошел. Спросил о талисмане, и он ответил, что это не его. Бабка не могла хранить такую тайну.

В старом доме Мехмеда была большая комната, в которую он никогда не впускал меня. Один раз он сказал:

— Вот ты говоришь об искусстве, о резьбе, но такой, как у меня, нигде нет.

Я заинтересовался. Мы долго беседовали, пока наконец он решился показать мне эту резьбу. Он долго рылся в чулане, потом послышался лязг железа, вероятно, он открывал замок старого сундука, и через минуту вышел на веранду с большим ключом. Встав перед дверью потайной комнаты, он повернул ключ и махнул мне рукой, дескать, входи. С порога меня ослепило солнце, золотое, резное, его свет струился с деревянного потолка. Где я видел такие солнца? Оно было похоже на резные солнца в домах Трявны и Копривштицы, но такое же я видел где-то в наших местах.

— Один мой прадед был резчиком по дереву. Вот какое наследство оставил мне. А теперь скажи, в каком болгарском доме у нас в селе есть такая красота?

Я сделал вид, что не слышу вопроса. Продолжая рассматривать деревянное солнце, я ощупывал глазами эти тонкие штрихи, проведенные рукой неведомого мастера. Мы вышли на веранду, и тогда я сказал, рубанув с плеча:

— Мехмед, продай этот дом. Мы построим тебе новый, а за этот заплатим двойную цену. Сделаем из него музей.

Он вздрогнул и посмотрел на меня так, будто я хотел обманом завладеть домом.

— Вот здесь, рядом, поднимем трехэтажный дом.

В разговор вступила жена.

— Почему бы и не продать? Семья разрослась, не худо бы и расшириться. Как раз государство поможет.

— Ты… не лезь в мои дела.

Потом налил по рюмке ракии и согласился продать дом. Расстались мы, довольные друг другом. Я пошел к своим знакомым, у которых гостил, и лег спать. Было поздно.

Вдруг кто-то тревожно толкнул меня. Надо мной стоял хозяин дома и кричал:

— Вставай, Мехмед порубил деревянный потолок в своем доме и сейчас сжигает во дворе доски.

— Что-о-о?

Кое-как одевшись, я выскочил на улицу. Понял, в чем дело. После меня в дом Мехмеда пришел местный мулла и, узнав о нашем уговоре, начал его убеждать:

— Поломай ты это солнце и не отдавай дом под музей!

Мехмед не хотел слушаться совета муллы. Тогда служитель аллаха повел его в христианскую церковь, перепрыгнули они через ограду и осветили карманным фонариком храм. В темноте проступила та же резьба, что на потолке в доме Мехмеда. Он стоял в церкви, смущенный и взволнованный, но ходжа не отходил от него ни на шаг. Вернулись в дом и вместе порубили резьбу, посрывали деревянную обшивку и подожгли ее во дворе. Я опоздал.

— Как же так? — спрашивал я глазами Мехмеда, но он стоял потупившись, опустив голову.

— Как же так? — беззвучно вопрошал я.

Он не ответил. Повернувшись спиной и махнув рукой, словно грозя кому-то, он ушел в дом. А во дворе горело деревянное солнце, освещая все вокруг. Казалось, что не ко времени занялась заря.

Мне вспомнилась эта встреча сейчас, у шалаша, на широких склонах Чечи. То же лицо, те же черты, тот же голос. Только душа не та. Много пережил человек.

Однажды решил он пристроить к дому сарай для скота. Рядом в бурьяне и лопухах прятались основы старого дома, принадлежавшего его матери, которого он не помнил. Рассказывали ему, что дом был высоким и просторным, без решеток на окнах. С высокой террасы виднелось Эгейское море.

Теперь фундамент дома был засыпан землей.

Взял он кирку и начал выкапывать камни для новой постройки. Камень за камнем носил он в свой двор. Однажды кирка наткнулась на большой речной камень. Подняв его, он повернул его другой стороной и вдруг выронил. На нем был высечен крест, такой же, как на бабкином талисмане. Долго он не верил глазам своим, наконец обтер камень и понес его во двор. Позвал жену, детей. Потом разобрал в одном месте основы своего старого дома и заложил новый камень с крестом, чтобы навсегда остался там. На следующее утро пошел в общинный совет и попросил сменить ему имя. Когда его спросили, какое имя он хочет взять, он сказал:

— Мефодий! По имени одного брата. А старшего сына назову Кириллом.

Зарезал ягненка, вечером собрал на веранде друзей и крикнул, чтоб слышно было на всю Чеч:

— Эй люди, приходите в гости. Сегодня у нас день рождения, родился Мефодий!

Этот крик слышал я сейчас в Родопах. Ветры эхом относили его к Риле и Пирину. Мы стояли у шалаша друг против друга,