Пирин мой - Евтим Евтимов

большевики и русский народ дали в борьбе с капитализмом, без тысяч брошенных в тюрьмы и расстрелянных крестьян и солдат. Разве Ленин был бессердечным, разве он хотел этих жертв, резко осуждая колеблющихся и трусов, не желавших жертвовать собой? Нет, он не хотел, чтобы Россия теряла своих сынов, но вместе с тем он знал, что без жертв не обойдется, и потому учил не останавливаться перед жертвами. Ленин не считал, что принесенные жертвы напрасны, бессмысленны. Напротив, он считал их неизбежными, потому что они, как ледоколы в ледяном океане истории, разбивают ледяные горы своей бронированной грудью, прокладывая путь человеческому развитию».

Я слушал слова письма. Как далеко видел командир первого партизанского отряда. Он писал:

«Каждый должен решить для себя: или быть настоящим партийцем или не быть им вовсе. Или с партией, или вне ее».

Далее, призывая к борьбе коммунистов и прогрессивных людей края, он продолжал:

«Не посрамите же знамя вашего и нашего великого учителя Димитра Благоева… Мулетарова, Костадина Патокова, Ивана Крачанова, Божинова, Поппетрова и тысяч известных и неизвестных наших товарищей и соратников».

Словно клятва звучат в тишине последние слова письма, написанного кровью сердца:

«Не посрами же знамя нашей партии, нашего гениального вождя Георгия Димитрова, сына нашей земли».

Он знал, что отсюда, из этого края под пиринскими вершинами берет начало род Георгия Димитрова, и это придавало ему еще больше силы и веры в победу.

Над головой его парит орел, описывает круги и устремляется к синим вершинам Пирина. Он следит за ним взором — птица исчезает в безбрежной дали. Склоняется над письмом и перечитывает строки, в которых говорится о необходимости жертвовать собой. Думал ли он тогда, что в тот же год восьмого декабря у Горна-Джумаи предательская рука укажет путь карателям и подтвердятся его слова о самопожертвовании и что один из тех небольших «моментиков», о которых он пишет сейчас, обернется для него смертью. Что его именем будут клясться новые партизаны, которые пойдут проложенным им путем к большому и решающему моменту.

Сложил письмо и отправил его с курьером в Разлог.

Сегодня он вернулся в родной город и остался в нем навсегда. А тот, живой командир, навсегда остался в сердцах людей.

Я положил цветы у памятника и пошел в горы. Где-то там, на Пирине, на Яворовой ли поляне или под самым Вихреном, остались его следы. Мне казалось, я нашел их, ведь там начиналась легенда, ставшая правдой о его жизни.

12.

Сколько раз бродил я в этих местах и каждый раз будто видел их внове. Струма бурлила в Кресненском ущелье, перекатывалась на острых камнях, и в перезвоне волны рождалась бунтовная песнь. Река билась о каменные глыбы, гнула корни старых яворов, ревела, катя свои воды мимо нависающих каменных громад и продолжала свой путь вниз. Как тем летом 1878 года, когда стали известны решения Берлинского конгресса. Как ножом, отсекли этот край и оставили его под османским игом. Болгария была разделена на две части: свободную и порабощенную. Порабощенная была здесь — меж этих гор, средь полей, где еще был жив патриотический дух Паисия Хилендарского. По течению этой реки когда-то шла конница Самуила, где-то здесь пролегал путь Калояна{12}, достигнувшего Солуни. И вот все оставалось как прежде — изменилось только рабство, теперь оно стало вдвое тяжелее, потому что где-то за Джумая (ныне Благоевград) проходила проклятая искусственная граница. Пять веков стремиться к свободе, пять веков вести за нее самую жестокую борьбу, и когда она уже совсем близко, чужие державы, сговорившись меж собой, выкрадывают ее прямо на глазах, поставив на твоей земле неодолимую преграду! И сейчас свобода совсем близко, в двух шагах, и все же остается за границей.

Катила вдаль тяжелые воды Струма, а я все глубже уходил в историю. Вот вспыхнул бунт. Поднялись бедные крестьяне — чабаны и пахари, спустились с гор с топорами и старыми ружьями:

— Конец туретчине!

Еще два года назад они тайно отлили пули, смастерили ручные бомбы. Теперь они взяли в руки длинноствольные ружья, подпоясались патронташами. Всматривались с высоких холмов, не клубится ли пыль на дороге, вслушивались, не раздается ли топот копыт, не мчится ли гонец с известием. Потом поняли, что там, в Средногории случилось самое страшное — восстание разгромлено. Некоторые двинулись на помощь Батаку и Пештере. Другие остались здесь, ждать урочного часа, чтобы ударить в набат.

Когда русские воины наступают на Шипку и Плевен, крестьяне и пастухи, извечные бунтари тех времен, снова достали скрытые до поры до времени ружья. На этот раз терпения не хватает — пусть только подойдет конница русских дружин, они ударят в набат и свергнут ненавистное османское иго.

Выражением всенародных чаяний было письмо, которое несколько ходатаев из горноджумайцев вручили генералу Арнольди 26 января 1878 года. В письме говорилось:

«Ваше превосходительство!

Мы, нижеподписавшиеся посланцы болгарского населения Дубничской Джумаи, настоящим нашим смиренным прошением смеем просить Ваше превосходительство благоволить помочь как можно скорее нашему отечеству в его незавидном положении, в котором оно пребывает, так как доблестные воины Его Величества Всероссийского царя и болгарского освободителя не освободили его, а турки вернулись к своим очагам и чинят всяческие грабежи, убийства и насилия, на какие только способен самый грубый азиатский фанатизм. Обращаясь к Вам с этой просьбой, мы надеемся, что Ваше Превосходительство не оставит нас без многопотребной нам в этих обстоятельствах помощи и по возвращении мы сможем обрадовать наших соотечественников в Дубничка-Джумае.

Остаемся всепокорные слуги Вашего Превосходительства».

Письмо подписали Георги Стоименов, Христо Марков, Стоил Николов, Стефан Манолов, Христо Траянов и Евинчо Костов.

Свобода приближалась с каждым днем, вступала в села, города, и когда должна была войти в их родной край, какие-то силы остановили ее. Она была рядом — рукой подать, только пересечь невидимую черную границу.

Миновала весна. Подошло лето. Тогда они поднялись снова. Хотели освободить свой край, присоединиться к свободной Болгарии. Восстание получило название Разложско-Кресненского, но по сути, это было