Пирин мой - Евтим Евтимов

и продолжал думать — четыре восстания с 1878 года! Куда разлетелись их искры? О них пел Пирин, пели реки, и песню эту разносило эхо. Они слились в большое восстание, восстание 9 сентября. Они разгорелись в революции, которая сейчас преобразила весь Пиринский край. И мне вспомнились слова Антона Попова:

«Умираю за новый мир, который озарит все таким ярким светом, такой красотой, что моя жертва будет слишком мала».

О новой жизни, о новом мире сказал пророческие слова Никола Вапцаров:

«…завтра жизнь станет лучше, станет умнее».

Я стал современником жизни, о которой мечтал поэт, и я слагаю о ней свои песни.

13.

Когда бы ни довелось мне бывать в Разлоге, я всегда вспоминаю ту черную балладу.

Черный капитан стоит у окна и смотрит на улицу. Город у подножья Пирина молчит, будто вымер. Только время от времени пробежит через площадь собака, тявкнет робко и поспешит спрятаться в подворотне. Или вдруг поднимется ветерок, поиграет оторвавшимся тополиным листочком да заплачет тихо-тихо, чтоб, не дай бог, не услышали в участке — не то беда! Все здесь — и люди, и деревья, и собаки, и ветры — были свидетелями этих страшных событий.

Три дня в двадцать третьем над площадью развевалось красное знамя, будто лоскут озаренного солнцем неба. Три дня — сентябрьская коммуна. И вот снова назад к старому. Этот ад надолго запомнится людям. Прибыли каратели во главе с капитаном, или как его потом прозвали, черным капитаном, хотя лицо у него было белое как мел. Сорвали знамя, растоптали, захватили казармы, городскую управу, и началась страшная сентябрьская ночь. Арестовали весь штаб, и капитан вот уже несколько дней занимался повстанцами. Некоторые, не выдержав истязаний, кричали от боли. И он доволен, что все-таки заставил их корчиться от пыток. Удовольствие доставляло ему видеть раздавленных побоями людей. Это порождало в нем чувство превосходства и силы. Только бай Костадин, председатель Разлогской коммуны, не сказал пока ни слова, не издал даже стона. Что только не делали с ним, лишь бы заговорил, но — все напрасно. Он молчал. Это пожалуй, самое страшное. Капитан не выдерживал его взгляда — казалось, глаза его проникали в самое сердце, пронизывали душу до дна, и это бесило карателя.

В двадцать четвертом бай Костадина снова арестовали и так били, что к одежде пристали куски мяса. Капитан решил, что с ним уже кончено. Приказал отнести одежду его жене и передать, что это мол, все, что осталось от ее непутевого мужа.

Жена прибежала к черному капитану сразу, как только получила окровавленный узел, и сказала прямо:

— Пусти меня к нему!

Капитан замахнулся было, но остановился. На него смотрели ее глаза — бесстрашные, такие же, как и у ее мужа. Понял он, что женщину не испугаешь ни бичом, ни пистолетом. Приказал дежурному выгнать ее. Потом распорядился привести арестованного.

Костадин вошел и остановился у порога. Это был уже не человек — он был переломан, даже ростом стал ниже от побоев. Но, несмотря ни на что, он был жив. Капитан спросил:

— Скажи, где берешь ты силу? Этих мук хватило бы на десятерых. А ты все один вынес. В чем твоя сила?

— В земле, господин капитан, — впервые проговорил бай Костадин. — Я боролся за нее и теперь, когда она подо мной, она придает мне силы, чтобы не упасть. Это наша, крестьянская земля, и, когда крестьянин ступит на нее, он начинает расти.

— Хорошо, хорошо, — подумал капитан. — Посмотрим, как ты вырастешь. — Кивнул головой, чтобы вывели председателя.

— Закопаю его в землю по самую шею, — сказал он. — Закопаю. Пусть знают, кто такой черный капитан.

Закопали его прямо посреди площади, там, где совсем недавно шел бой. Над землей виднелась только голова.

— И двух часов не выдержишь, — громко сказал капитан. — Я буду смотреть из окна участка и считать минуты, пока земля высосет из тебя силы. Тогда тебе конец.

Вечером капитан вышел на площадь и остановился перед закопанным. Голова стала как бронзовая. Приподнял ее за подбородок и отшатнулся — на него по-прежнему смотрели глаза, пронизывающие до самого сердца. Плюнул и пошел в участок.

На другой день снова ждал его смерти. Каков же был его ужас, когда вечером он увидел, как закопанный продолжал смотреть на него, а голова вроде бы приподнялась над землей. У капитана мелькнула мысль: а вдруг и впрямь закопанный начал расти? Но потом махнул рукой, дескать — галлюцинация. Ведь не дерево же, а человек.

На третий день он все чаще поглядывал в окно. Ночью прошел сильный дождь, а теперь припекало. Он надеялся, что это сломит наконец его жертву. Вечером капитан остался ночевать в участке, чтобы быть поближе к площади.

Листая газету, потом читая донесения областному начальству, он и сам не заметил, как уснул. Проснулся от стука в окно. Схватился за пистолет и выглянул. В том месте, где он живьем закопал председателя коммуны, медленно поднималось высокое дерево, раскидывало ветви и подступало к самому участку. Он глянул и ужаснулся. Дерево двигалось навстречу, размахивая ветвями, похожими на те руки, что он закопал в землю. Верхушка дерева медленно превращалась в человеческую голову, на лице появились знакомые глаза, которые смотрели так же, как на допросах. А губы, которые он не раз превращал в кровавое месиво, шептали:

— Господин капитан, я вырос. Закопанные ноги превратились в корни, потому что я крестьянин, а крестьянин — детище этой земли.

Капитан попятился. Ветви медленно обвивали его тело, подбираясь к горлу. Они уже душили его, он только и смог прокричать:

— Дерево, дерево, оно раздавит меня!

На крик прибежал дежурный и сказал:

— Председатель коммуны умер, господин капитан. Тот, последний умер…

Черный капитан ничего не слышал, продолжая кричать:

— Вот он, идет, идет, идет на меня! Бегите! Дерево, дерево…

Проезжаю ли я через Разлог, все вспоминаю эту светлую балладу.