Пирин мой - Евтим Евтимов

Никогда не забуду удивления одного столичного корреспондента, которого восторженно встретила здешняя детвора, никогда не видевшая велосипеда. Для ребят это было настоящее чудо. Они осматривали его со всех сторон, трогали блестящие железки и от восхищения цокали языками. Приезжайте сейчас в Огражден и посмотрите! По дорогам, проложенным даже в самые отдаленные районы, мчатся грузовики. Они развозят продукты, одежду… Вместо козьих тропок пролегли крутые, но хорошие дороги, теперь уже на любом виде транспорта можно подняться высоко в горы. Люди научились жить по-новому. К ним пришло радио, телевидение. А газета, которая раньше, бывало, целую неделю шла в эти места, сейчас утром отправляется из Софии, а к вечеру ее уже читают жители этих сел. Они обсуждают новости, беседуют о космических кораблях и атомных электростанциях. А ведь всего два-три десятилетия назад многие из них не знали велосипеда.

Эта гора и сейчас остается сухой, как бы ограбленной ветрами. И все-таки народная власть сумела подвести воду, заключив ее в трубы, и теперь в большинстве сел есть водопровод. Умываясь студеной огражденской водой, я думаю об источниках. У каждого села был раньше свой источник, и, если случается ливень, люди подолгу потом пили мутную воду. Однажды я встретил одного пожилого крестьянина, который, подставив лицо под холодную водопроводную струю, пил.

— И к нам пришла жизнь, — сказал он.

Такова сущность того, что принес в эти края Сентябрь. Испокон веку здесь была пустошь, и так бы все оставалось, если бы не тот исторический день. На каменистых оползневых склонах раскинулись поля, на горных пастбищах гуляют тучные стада, раззеленились участки с эродированной почвой — и Огражден зажил, началась новая эра для него и для людей этого края.

Вместе с агрономом Димитром Назаровым я спускался вниз по Цоленскому шоссе и не переставал удивляться, как сильно все изменилось. Но это можно почувствовать лишь зная, что здесь было до 9 сентября. Только так можно по-настоящему оценить рост этого края. Где-то под Кладенцами я завернул в овчарню, хотелось повидать старых знакомых. Встретил меня только старик, многое повидавший на своем веку. Он поставил на стол миску только что сорванных слив, налил в чашку айран и пригласил угощаться. Часть его семьи переехала в город, а остальные живут здесь. Спросил его, как он живет.

Ничего не ответил старик. Вывел меня на дорогу, что за выпасом, и сказал:

— Совсем другая жизнь настала, сынок. Проложили вот дороги, и земля стала шире.

Мы попрощались, и я подумал: очень точно и верно подметил старик. Дороги, действительно, были особыми. Это были дороги победы, дороги нового, дороги Сентября. Они пролегли через горы, открыв людям широкий и светлый мир.

Были на них и повороты. Но как минуешь их, выходишь на большак, откуда видна вся Болгария.

16.

Я начал поэму о первом болгарском партизане — Иване Козареве из Добриниште, или как его еще называли — о Балкане. Работа не шла. Я рвал листы, комкал и бросал их прямо на пол. Мне хотелось воссоздать образ этого большого, сильного человека, но я никак не мог его уловить, вместить его в рамки стиха. Только было решил я бросить работу, как за окном послышалась песня. Возвращаясь с Пирина, пел лесник.

В песне спрашивалось, не видала ль гора первого партизана, и мне подумалось, что он обращается ко мне. Мой незнакомый друг, я пытался открыть его для себя в тот вечер, когда пол комнаты был усеян клочками скомканной бумаги. И ты открыл его мне. Я никогда не знал ни твоего имени, ни кто ты, но я открыл в твоей песне Козарева.

Я уже видел его. Над Рибарником он вступил в первый свой бой 25 июня 1941 года, всего через три дня после того, как фашисты напали на советскую землю. Ему устроили засаду. Поджидали его шестнадцать полицейских винтовок, готовые прострелить его шестнадцать раз. Но он успел обезвредить шестерых и на глазах у полиции уйти по реке. С тех пор и начали слагать о нем легенды. По этим легендам я дошел до местности Чатарлыка в Пиринских горах, где он зимовал в сорок первом. Он остался один среди огромных холодных скал, чтобы там, внизу, в долине, люди знали, что отряд жив, что Козарев в горах. Девяносто дней и ночей — только высокие пиринские сугробы да вой волков. Было страшней, чем в блокаде, чем когда идут по пятам преследователи. Налетали зимние вьюги, до самых макушек заметали снегом деревья. Чтобы выйти из убежища, он с трудом пробивал снежную стену. С наступлением весны Козарев снова собрал верных товарищей, зимовавших у ятаков.

Политкомиссар его четы Цвятко Караджов писал о нем:

«С первого взгляда было видно, что вооружение у него не шуточное. Широкий кожаный патронташ на поясе вмещал около 120 патронов для турецкого маузера; второй патронташ, поуже, собирал около 90 патронов для парабеллума. На кожаном ремешке, переброшенном через шею, висел парабеллум. Было у него и несколько гранат. Одна из них — «бухалка», висела на груди, подвешенная за пуговицу его зеленого пальто. Другие три — яйцевидной формы, как «одринки», висели на поясе, заботливо упрятанные в кожаные чехлы.

К моему большому удивлению, уже при первом разговоре со столь вооруженным, притом давно ставшим легендарным партизаном, я вдруг обнаружил, что у него мягкий и кроткий взгляд, милая, почти детская улыбка. В то же время чувствовалось, что у этого человека сильный и решительный характер, железная воля; это была от природы интеллигентная натура, чувствительная и богатая душа».

Я хотел, чтобы мой Иван Козарев получился именно таким, с мягким, но решительным взглядом.

Стихи сами собой начали ложиться на бумагу, горка исписанных страниц постепенно росла на моем столе, я спешил уловить каждый миг его жизни, каждый его шаг, сохранившийся в памяти людей. На следующее утро я отправился в совет. Встретил меня председатель — худощавый, но жилистый человек. Когда я рассказал ему, зачем я в Добриниште, он отомкнул ящик письменного стола и подал мне две потрепанные тетрадки.

— Дневник Ивана Козарева — сказал он.

Мне показалось, что я получаю ключи от жизни бесстрашного партизана. Эти драгоценные страницы покажут