Пирин мой - Евтим Евтимов

мне все партизанские тропы, вершины, на которые он поднимался, пиринские озера, из которых он утолял жажду, припадая к воде пересохшими губами. Там, в отряде, были и учителя, и техники, и гимназисты, а только он, недоучившийся, догадался вести дневник, записывать все день за днем так, как оно было. Дневник уцелел совершенно случайно.

Когда 2 апреля 1944 года полиция нашла тело убитого в ночь на 1 апреля того же года партизана, при нем обнаружили и этот дневник. Или, точнее, ту часть дневника, которая уцелела после победы 9 сентября в архивах полиции. Где осталась другая, находившаяся в отряде? Случайно ли исчезла или о ней забыли, опьяненные радостью победы? Я недоумевал. Как хорошо было бы найти и другую часть, соединить их вместе, чтобы представить себе жизнь отряда.

Я перелистывал эту половину дневника — страницу за страницей, день за днем и передо мной вставал образ замечательного человека и коммуниста, бывшего политзаключенного, который, находясь в пиринских лесах, мечтал о близкой победе и хотел оставить ей свою скромную летопись. 19 января 1944 года он отмечал:

«В случае тревоги пусть каждый займет определенное место, пока выяснится обстановка, чтобы отступить туда, где нет противника».

Это было записано в связи с военным обучением, которое началось 4 января:

«Продолжаем коллективное чтение.

Военное обучение проходят все, за исключением Симо, который несет караул. Один час обучения: винтовку с плеча в левую руку вперед и снова на плечо».

28 января утром записал с тревогой:

«Утром в завтрак и в обед не ел. У св. Врача раздалось около 16 гранатных взрывов».

Такая же запись появляется и 8 марта:

«Погода ясная, солнечная. Взрывы со стороны св. Врача».

Прислушиваясь к доносившемуся эху сражений, которое вели его товарищи по оружию в дебрях Пирина над св. Врачем, ныне городом Санданским, я уверен, он думал о том, кто же там гибнет — свои или враги?

Однажды, перемерзший, голодный, он миновал заснеженные ущелья, перешел замерзшую реку, но хлеба так и не раздобыл. Возвращаясь в отряд, остановился в горах, заметив на снегу что-то темное. Вечером записал в дневнике:

«10 марта. Найдены две ножки и голова зайца, оставшиеся после орла. Заячье мясо положили в котел, где варилась фасоль с бастурмой. Погода — снежные вьюги».

Производило впечатление, что он, словно метеоролог, скрупулезно делает отметки о погоде. В каждой строке чувствуется, как он ждет перемены погоды, наступления весны, чтобы осуществилась заветная мечта о свободе, сбылось несбывшееся. И потому он с каждым днем становится все нетерпеливее, а записи все лаконичнее:

«14 марта. Ганкаджиев ушел во Владово на поиски связи».

Теперь я понял, что под Владово подразумевалось какое-то село. Отдельные четы искали связи со штабом, чтобы начать новые действия, новые выступления против полиции и армии, как это сделали где-то поблизости партизаны Батакской четы, о которых он накануне писал:

«Погода ясная. Партизаны из Батака остановили автомотрису, полицейских перебили, солдат и офицеров обезоружили и захватили более одного миллиона левов».

Вера в близкую победу все росла. Это видно из записи, сделанной в тот же день:

«Россия захватила у немцев 500 новых танков, 600 дальнобойных орудий, взяла в плен 10 дивизий у Крымского полуострова».

Последние строки вписаны в дневник 30 марта 1944 года:

«Вышли рано утром, определили группу, которая будет весь день вести наблюдение с противоположной стороны, а мы с Иовчо пошли дальше. Когда достигли старых окопов, расположились удобно и прилегли на солнышке».

Дневник обрывается. Первого апреля, ночью, случилось непоправимое.

Я вновь и вновь перечитывал последние строки. И мне становились понятны простые радости этих людей, привыкших к тяготам партизанской жизни — расположились удобно и погрелись на солнышке. Последним его ощущением было ощущение солнечного тепла.

Я закрыл дневник. Смолк шелест страниц, и мне показалось, что передо мной отшумела целая жизнь, героическая, полная любви и самопожертвования. Хотелось во что бы то ни стало расшифровать дневник, подобрать ключ к тайнам партизанского языка, который понимали только соратники Козарева.

В тот вечер песня снова залетала в мою комнату, наполняя ее пиринскими видениями, все так же мучая меня вопросом:

«Не видал ли где Козарева с одностволкой чрез плечо?»

Я видел его. Видел все время, пока читал дневник, слышал его голос, прислушивался к его шагам, разговаривая с ним, видел его глаза.

Крутые склоны отчего Пирина чабанскою тропою обхожу и жгу костры, за стаей журавлиной в рассветный час внимательно слежу. Проснулись сосны, буки на увалах, зарубки оставляю на стволах, каменьями выстукиваю в скалах. Пойми, что я твой друг и твой земляк. Скажи, где ты, и сообщи пароли, к тебе я не с изменою спешу, я выстрадал всю жизнь твою до боли и верю, что тебя я воскрешу.

Мне хотелось, чтобы все произошло именно так, как я писал, хотелось вырвать его из той темной ночи, из земли, из небытия и чтобы он оставался таким же, каким он был у Рибарника, у Вапата или Чатарлыка, где его ждали, чтобы он сложил новую печь или каменную надстройку над источником.

Однажды, спустя годы, я увидел у памятника Козареву молодую женщину. Она молча смотрела на него, а он стоял