Пирин мой - Евтим Евтимов

с винтовкой через плечо чуть не вровень с Пирин-горой и приветствовал новую жизнь, новых людей, свою обновленную родину, слушал новые песни своего родного края.

— Дочь Козарева, — представил ее председатель совета.

Я смотрел на гранитную фигуру партизана и на его живую дочь. Он, как отец, стоял высоко, а она, словно маленькая девочка, стояла внизу. Она была медсестрой, облегчала страдания и боли людей, но для него оставалась ребенком. И мне думалось, что он сойдет с пьедестала, возьмет дочь за руку и скажет:

— Пойдем, дочка, в Пирин-Планину.

Так запомнилась мне эта встреча.

И поэма сама ложилась на белый лист:

День за днем — и так три долгих года от восхода солнца до захода — Ты среди лесов горы Пирин, среди каменных ее вершин. В братской дружбе ты с любой тропою, каждая тропа надежный щит, — вмиг укроет под густой листвою, деревьями верно заслонит. Кто-то с гор спускается нежданно в плащ закутан, тканный из тумана, с ним две тропки ручейков балканских, эхо старых воевод крестьянских, ветер буйный в полной своей силе, травы с ним, что партизан лечили… Свет зажегся в окнах… Это ты ли? Ты ли? Ты ли? Власти сообщили девять раз нам о твой кончине, девять раз, герой из сказки-были оживал ты на седой вершине, прошагавши по горам пустынным девять раз с надежным карабином. Ты в легенду, словно в дом отцовый, вступишь по тропе в бору сосновом. День за днем — и так три долгих года от восхода солнца до захода — ты среди лесов горы Пирин смерть встречал, сжимая карабин. А сейчас окроплены зарею на груди широкой десять ран. И агент склонился над тобою — мол, не оживет ли сын Балкан? Ты погиб не только на Пирине — целил враг под левый твой сосок на дунайской пойменной равнине, с берегов Марицы бил стрелок. И не только на пиринский камень пал ты в наступившей тишине, — обнял всю Болгарию руками и пошел вперед, навстречу мне!

17.

В последние годы мне не раз приходилось беседовать с критиками и журналистами, бравшими у меня интервью. Я отвечал на самые разные вопросы, требующие однозначного ответа и вызывающие на обстоятельную беседу. Сейчас, перечитывая свои ответы, я обнаружил, что много рассказал о своем корне, своем отчем крае. В этих рассказах всегда присутствовали Беласица и Пирин, Родопы и Рила, все реки, которые поют в душе моей. В них был мой родной край, эта древняя болгарская твердь под южным небом.

Одним из первых и неизменных вопросов был:

— Из какой вы семьи?

— Мы были бедны, как церковные мыши, как говорится в народной поговорке. Семья наша была одной из самых бедных в Петриче, и единственной мечтой нашей было иметь вдоволь хлеба. Все сводилось к одному: если на столе был хлеб и пусть даже полусырой качамак, мне казалось, что мы богаты. Клочок земли был единственным нашим средством к пропитанию: уродит эта земля — зимой у нас есть мешок-другой кукурузы и солома на крыше! Случись недород, засуха или военный год — а годы моего детства были военными! — я шел к казармам с котелком из консервной банки и ждал, может, какой солдат выплеснет мне остатки своей похлебки…

Это прошлое, тяжелое прошлое, но я не моту забыть его, потому что в нем берет начало моя жизнь. И мне кажется, что именно тогда поселилась во мне жажда работать, творить, что-то менять в этом мире. Это желание поддерживалось во мне матерью, которая хотела, чтобы я во что бы то ни стало закончил гимназию. Отец мой всей своей жизнью учил меня скромности и упорству. Нить тянется откуда-то оттуда.

Естественно, возникал новый вопрос:

— Когда вы начали писать? Поощрял ли кто-нибудь ваши литературные опыты?

Писать я начал в 1948 году, еще в девятом классе. Первые попытки были в области прозы. Большинство моих товарищей по петричскому литературному кружку писали стихи, а я ломал голову над рассказами. Это продолжалось довольно долго, где-то до пятидесятого года, когда в наш город приехал писатель Лучезар Станчев. Он встретился с членами кружка и прослушал стихи каждого. Когда я начал читать свой очередной рассказ, он прервал меня и сказал: «Слушай, паренек, рано еще для рассказов, да и трудно это. Займись-ка лучше стихами. Стихи короче, и публиковать легче их».

Я послушался его совета и действительно начал писать стихи. Сейчас это звучит как шутка. Но когда некоторое время назад я припомнил этот случай Лучезару Станчеву, он поспешил сказать, что увидел тогда в моих рассказах что-то поэтическое и поэтому ориентировал меня к поэзии. Не знаю, может, он был прав. Выходит, что я нарушил старое правило: от поэзии — к прозе. Я пошел «от прозы».

В литературных опытах меня особенно поощрял мой учитель по литературе Янко Терзиев, которому я всегда буду благодарен. Он читал мои неумелые произведения,