Пирин мой - Евтим Евтимов

профессиях, в новых домах, в высоких каменных многоэтажках. Другие — в том, что жители этих мест могут купить больше, чем вчера — и они тоже правы. Для меня же, новым, самым новым, были их души, в которых поселился неведомый ранее огонек, озаривший всю жизнь человека. Отсюда берет свое начало новый путь, в который я верю больше всего на свете. Это путь веры в завтрашний день, которая растет день ото дня, заставляя людей думать не только о хлебе насущном, но и о себе, о будущем. Они мечтают, сажают деревья и говорят: может, нам не доведется собирать с них урожай, но на смену нам придут другие, они вкусят сладких плодов.

Дневники возвращали меня к пережитому, к тем дням, когда перерождались люди, однажды уже родившиеся на свет. Я встречал их в округе, таких одинаковых и в то же время различных, противоречивых и настоящих.

Почему передо мной первым предстал Огородник? Это был загорелый крестьянин. Целое лето он работал в огороде над рекой и выносил на базар стручки перца — крупные, сладкие, зеленые и красные. Люди знали его. Бывало, только покажется его телега, как набегают со всех сторон покупатели и быстро расхватывают товар.

Однажды к вечеру мы пошли к нему. Он встретил нас на огороде. Закатав штаны до колен, он поливал сникшие от зноя растения на грядках.

— Чем могу быть полезен?

— Мы пришли в гости, — ответил мой товарищ. — Хотим поговорить с тобой о хозяйстве.

Он поднял мотыгу, тяжелую и грязную, шагнул в нашу сторону и показал рукой на калитку:

— Вон из огорода! Не нужно мне ни хозяйство ваше, ни ваши добрые мысли. У меня есть огород, и пока я жив, буду ковыряться в нем.

Мы попытались поговорить с ним, хотелось сесть между грядками и заставить его выслушать нас. Но он был неумолим: мотыга, как острый топор, приказывала нам убираться подобру-поздорову.

Мы шли обратно, но я спиной чувствовал за собой эту мотыгу. Почему он не выслушал нас? Никогда он не был таким озлобленным, всегда встречал людей радушно, угощал их ракией, а иногда все завершалось песней. Рядом шумела река, катя мутные воды, ее рокот отдавался эхом где-то далеко, за вершинами.

Прошло три года после той встречи на огороде у реки. Я приехал, чтобы написать репортаж о здешнем парниковом хозяйстве для окружной газеты. Бригада добилась больших успехов в выращивании рассады. Но только я подошел к стеклянным крышам, небо вдруг потемнело и посыпался град, совершенно неожиданный в эту пору. Бросились люди задвигать стеклянные рамы, но в некоторых местах стекла были разбиты крупными горошинами. Зеленые стебельки съежились от холода. Тогда какой-то широкоплечий мужчина скинул с себя пальто, потом линялую рубаху и накрыл пробоины. Падали льдинки, барабаня по голому телу, но он будто не замечал этого.

Мне хотелось заглянуть ему в лицо, записать его имя. Когда я подошел, передо мной выпрямился Огородник. Тот самый, что прогнал нас когда-то.

— Ты? — спросил я.

— Нет, другой, — ответил он. — Тот остался там, в огороде.

Что можно было сказать на это?

Спустя столько лет мы опять встретились на страницах дневника.

Дневник преподнес мне еще одни сюрприз. На обороте страницы написано — «литературные чтения».

Где они проходили? Кому мы читали стихи в те годы? Что я читал? Что читали мои товарищи по литературному кружку? Я рылся в памяти, пытаясь ухватиться за нить, и все не находил ее конца. Вышел в сад. Поспевали персики. Сорвав золотисто-желтый плод и увидев, как затрепетал на нем солнечный луч, я невольно прошептал:

— Персики!

Персики мне подсказали. Нас пригласили из городского комитета партии читать стихи передовикам сельского хозяйства. А один ответственный товарищ посоветовал:

— Будет более актуально, если стихи будут написаны на самой встрече.

Мы приняли предложение. Я сел в первом ряду начал нанизывать строки в своем блокноте. Посмотрел на остальных товарищей — они делали то же самое. Как подумаю сейчас, какие стихи были написаны тогда, становится неловко — такие они слабые и примитивные. В основном это были голые лозунги, общие фразы и призывы к новым успехам в сельском хозяйстве.

Потом сообщили, что местные поэты выступят со своими стихами, написанными во время совещания. Последовали громкие аплодисменты, и мы один за другим начали выходить на сцену. Я слушал своих товарищей и думал о том, что они читали. Подошел мой черед. Я был уверен, что мое стихотворение — самое лучшее и что меня встретят лучше других. Некоторые мои произведения уже печатались на страницах окружной газеты, и это было мне порукой в успехе. Читал я громко, широко жестикулируя, чтобы привлечь внимание людей. Некоторые в зале тихо перешептывались, наверно, устав от долгого совещания, другие рассеянно слушали. Когда я кончил, мне поаплодировали, я поклонился и скрылся за занавесом.

Последним вышел бай Кольо из садоводческой бригады местного хозяйства. Он слюнявил карандаш, когда писал стихи, и на губах у него остались чернильные следы. При обсуждении его произведений в кружке мы всегда были снисходительны и сдержанны.

Одет он был так же, как ходил в поле. Читая стихи, не жестикулировал, не кричал. В конце, видимо почувствовав, что они слабы, сказал одним духом:

«И если стихи мои еще слабы, я подкреплю их тем, что создал я!»

и вытащил из карманов два крупных персика и поднял их высоко, как два огненных шара. Передовики бурно зааплодировали, приветствуя бай Кольо гораздо восторженней, чем нас. Он помог своим стихам плодами труда своего, которые он творил в саду.

Потом я долго размышлял над этим случаем. Кто из нас создал нечто такое, что в трудную минуту может защитить наши произведения? Мы только писали.

У бай Кольо были персики, фруктовые сады хозяйства, и они помогли ему на литературных чтениях. Они не были сочинены, они реально существовали, даря ему жизнь и силу.

А я? А мы?

Полистал второй блокнот. Он несколько новее первого, но тоже относится к тому времени. Глаза остановились еще на одном имени — Гюла Айрединова. Почему я