Пирин мой - Евтим Евтимов

«Однажды вечером приехал в село из Царьграда молодой янычарский начальник по имени Пинджика и потребовал чтобы его отвели в дом одной вдовы из Чопевых. Угощали его, прислуживали ему у стола, как положено прислуживать янычару. Наевшись, он сбросил с головы янычарский каук, позвал вдову и приказал ей искать у него вшей. На бритой голове нечего было искать, но разве смеет вдова отказать? Склонилась она над ним и стала перебирать пальцами, будто ищет что-то. Вдруг рука ее нащупала шрам от старой раны. Затрепетала старая женщина.

— Чего дрожишь, бабка, что с тобой? — спросил янычар. Тогда она рассказала ему, что был у нее когда-то сын, давно сбежавший из села. Буен был, много хлопот доставлял. Однажды за большую провинность ударила она его в гневе щипцами для очага. С окровавленной головой убежал он из села. С тех пор не было о нем ни слуху, ни духу, и по сей день не знает она, жив ли он и где находится. — Сейчас, как увидела у тебя шрам, так и подумала о нем, как, наверное, и твоя мать все о тебе думает, — добавила она.

— Посмотри на меня, бабка, — вскричал янычар, посмотри хорошенько. Загляни в глаза, в лицо! Может, похожу на твоего сына?

Глянули они в глаза друг другу. Закричала мать от неожиданности. Узнала она своего непутевого сына. Признался и он ей, что действительно он ее сын, и сказал, что пришел сюда, чтобы обратить в мусульманство село и все окрест Разлога.

— Вот, — сказал он, — Чепино уже мусульманское, мусульманский и Бабяк, так неужто Якоруда останется гяурской?»

Я знал, что сталось потом. Янычар накрыл мать паранджой и яшмаком. А когда двое его братьев отказались принять мусульманство, он вывел их на площадь и на глазах у всего села изрубил ятаганом. Хотел устрашить все вокруг. Его орда врывалась в дома, в лачуги и под угрозой смерти заставляла принимать ислам.

Шла вторая половина семнадцатого века.

По этому поводу историк Андрей Мунев пишет:

«Но дух болгарина остался непоколебим. Он продолжал жить в языке, обрядах, песнях, сказках, легендах. Заскорузлая рука болгарина ночью тайно высекала на утесах и скалах патриотические знаки, чтобы завещать будущим поколениям свою национальную принадлежность. Неведомая рука выдолбила национальные символы на скалах в мусульманском квартале Лазарец, население которого было насильственно обращено в мусульманство, и обозначила название местности «Царь Константин и Елена». На протяжении веков в определенный день года стекалось туда все население Якоруды, чтобы не пресекалась вековая традиция, не искоренилось национальное самосознание. Крепкой и решительной была рука болгарина, который, может, и с чалмой на голове, оставил вдохновенные письмена на больших валунах между Бел-Камен и Аврамово».

Я стоял у чешмы летописца этого края, честного и искреннего историка Никифора Попфилипова. Прохожий из местных, показав в сторону города, сказал:

— Вон на том конце стоял дом Мехмеда Джурина. Там он нашел речной камень с высеченным крестом. Это доказало, что его род был болгарским.

А кто был тот болгарин, заложивший в фундамент своего дома речной камень с высеченным на нем крестом? Наверное, он хотел, чтобы его потомки знали о своем болгарском корне, что основа каждого из этих болгар, насильно отуреченных, — болгарская, как этот камень, как этот крест, как эти деревья, что растут над домами. И если когда-нибудь воздвигнут памятник твердыне болгарского национального духа в этом краю, я непременно положу у его подножия этот камень, найденный в основах старого дома Мехмеда Джурина.

И пусть перед этой святой реликвией склонит голову каждый болгарин. Иначе как бы Мехмед Кьоров, которого перед самым Девятым расстреляли фашисты, стал ятаком, укрывателем партизан, разносившим продукты по партизанским землянкам? Здесь, на дороге к Трештенику, белеет чешма, названная его именем. Он погиб за эту болгарскую землю.

На этой земле в годы Сопротивления сражались сто три партизана и более двухсот пятидесяти ятаков из Якоруды. Может, не случайно в древние времена селение было названо Якоруда, что означает «якая», крепкая руда, которую в те далекие времена добывали в округе. Может, поэтому здесь такие крепкие, сильные болгары, которые стойко сражались в рядах Сопротивления, не забывая о юморе в то трагическое время.

На маленькой железнодорожной станции работал стрелочником один ятак. Однажды к нему пришел незнакомый человек и спросил:

— Где начальник станции?

Ятак ответил вопросом:

— А зачем он вам?

Неизвестный повторил:

— Где твой начальник?

Вопрос за вопросом, и вдруг неизвестный выхватил из карманов два пистолета и наставил их на стрелочника:

— Скажешь, наконец, где начальник станции?

Ятак из Якоруды засмеялся, посмотрел на пистолеты и сказал:

— Вот это мне нравится! Из наших, значит!

И отвел его к начальнику станции, который тоже помогал партизанам. А неизвестный оказался партизаном из другого отряда, посланным на поиски связи.

Возле источника, названного именем отряда Николы Парапунова, мои друзья из Якоруды рассказали еще один веселый случай тех лет. В Рильских горах каратели устроили засады. Перекрыли все пути и тропки, нацелив на них винтовки и пулеметы. Один ятак нагрузил осла продуктами, положил в телегу железную печку и двинулся по самой широкой дороге в горы. За ним остались крыши Якоруды, а потом и ближайшие к селу склоны. Он поднялся уже высоко, к самым полянам, как вдруг из-за скалы выскочили несколько солдат с винтовками наперевес.

— Куда направляешься в такое время? — спросил один из них.

— К партизанам, — засмеялся ятак. — Решил отнести им немного продуктов и печку, а то лес еще голый, не греет.

— Ты что, шутки шутишь? — схватил его за шиворот здоровый полицейский. — Сам голый и босый, прокормиться не можешь, а о партизанах мелешь.

Толкнул его в спину кулаком да отпустил, дескать, ступай, покуда цел. Им и в голову не пришло, что он действительно партизанам везет печку и продукты.

Такие люди живут в этих местах. Сейчас они работают в поле, в горах, пасут стада, управляют машинами. Я встречал их по дороге, беседовал и продолжал свой путь