Пирин мой - Евтим Евтимов

— Звеньевая, — подсказал дневник.

Вспомнил. Испокон веку цыгане только играли на скрипке да били в бубен. Она собрала звено, получила две делянки табака. Многие из ее звена стали хорошими кооператорами. Утром рано выходили в поле, а вечером возвращались. В то время хозяйство делало свои первые успешные шаги, с каждым годом все больше получали кооператоры на трудодень. Многие из них построили новые дома, купили машины.

Гюла жила в конце цыганской улицы в жалкой лачуге вместе с мужем и четырьмя детьми. Бывал я у них и знаю, что вечером они ложились спать все на одну рогожу, рядом, чтобы теплее было. Через пять лет она в том же дворе построила двухэтажный каменный дом. Когда семья переселилась, однажды вечером она подожгла старую лачугу. Вся улица собралась смотреть, как горит нищета. Подоспела пожарная команда, пожарники на ходу принялись раскручивать брандспойты, но Гюла остановила их:

— Не надо, пусть даже пепла не останется от нее. Ничего хорошего я там не видела. Сама подожгла.

Составили акт. Штраф уплатила сразу же и с наслаждением смотрела, как старая лачуга обращается в пепел, сравниваясь с землей, обращаясь в землю. Через несколько дней расчистили следы пожарища, а потом вместе с мужем вскопали землю под огород и посадили помидоры и перец. Теперь у них был дом с усадьбой.

В следующем году трудодень снова увеличился. Однажды вечером, проходя этой улицей, я заметил над дверью дома Гюлы множество разноцветных лампочек. Пересчитал — тридцать две.

Вошел во двор, навстречу — Гюла.

— Что это? — спросил я насмешливо.

— Как что? Электрические лампочки! Каждый раз, как получаем деньги от хозяйства, вкручиваю по одной лампочке. Так и дальше буду делать. Столько времени жила в темноте, теперь наверстаю!

«Известное дело, цыгане! Чем пестрее, тем лучше!» — чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя спохватился. Разве было у меня на это право? Я знал тяготы цыганской кочевой жизни, когда единственной утехой остаются вечера у костра под звуки скрипки. Она нищенствовала и голодала, потом выросла, потом пошли дети и опять та же нищенская жизнь. Темнота, темнота беспросветная! Сейчас она выжигала ее и прогоняла светом электрических лампочек.

Я вышел со двора растерянный. И все-таки у нее было право на такую радость. В то время, когда другие покупали гардеробы и кровати с панцирными сетками, она прежде всего купила свет. Во дворе у нее так и светили все тридцать две лампы. А я думал о том, как светло должно быть на душе у Гюлы.

Шелестят страницы старого дневника. Вот сошел с них Огородник. Бай Кольо заботился о персиковых садах. А сейчас передо мной проходила Гюла — все такая красивая и ясная, как гюл — ведь так в здешних местах называют розы — все такая же улыбчивая и необыкновенная. Они нашли свой путь. Может, это как раз и есть новое в их жизни — свой путь, свое место. Другие могли еще колебаться, озираться по сторонам. Но их место было здесь, в этом хозяйстве.

Они продолжали этот путь, вросли корнями в аграрно-промышленный комплекс. А как говорил старик на Огражден-горе, если есть дорога, земля становится шире. Но если дорога большая, земля становится вдвое шире.

Наверное, так случилось и с ними.

20.

Глубокий след в моей памяти оставила поездка в Софию, которая началась июльским вечером сорок девятого года. Неделю назад, второго июля, умер Георгий Димитров, и мы ехали на похороны.

Позабыв о футбольном мяче, оставив на грядке мотыгу, я отправился с двумя своими товарищами, которым тоже еще не было пятнадцати, на петричский вокзал. Народу было полно — одни сидели на деревянных скамьях, другие курили на перроне. Димитрова я видел только в документальных фильмах да на фотографиях в газетах. Смысл его речей я понял гораздо позже. Он предстал перед фашистским судом в тот год, когда я родился. И в этом было что-то символическое. Тогда, на вокзале, я подумал: значит там, перед имперским судом, он защищал не только себя и свою родину, он защищал и меня, новорожденного.

Поздним июльским вечером петричский вокзал стал для меня началом пути, ведущим к Георгию Димитрову. Здесь собрались люди моего края, чтобы отдать ему последний поклон и возложить цветы к его саркофагу. Мой край имел на это право, потому что корнями своими весь род Георгия Димитрова врос в эту землю — отец его был родом из Разлога, а мать — из Банско.

Машинист дал сигнал, из паровозной трубы повалил дым. Колеса скрежетали по узкоколейке, будто телега по грунтовой дороге. Поезд набрал скорость. На каждой станции, на каждом полустанке его ждали люди с цветами. Они спустились с далеких горных склонов собирая по дороге прощальные цветы и торопясь на поезд, который отвезет их на всенародное поклонение. Когда поезд шел по мосту над Струмешницей, я, глядя на ее чистые, словно слезы, воды, думал, что и она вместе со всей болгарской землей скорбит о вожде и учителе. Беласица, некогда ослепленная воинами Василия Болгаробойцы, открывала каштановые очи и наказывала:

— Передайте поклон Георгию Димитрову!

Огражден-Планина, обитель болгарской силы и красоты, которую когда-то нещадно грабили чужеземцы, посылала к каждому полустанку свои крутые тропы и говорила:

— Возьмите меня к Георгию Димитрову!

Траурный поезд, непохожий на все остальные, спешил. Не забуду Кресненского ущелья. На одной станции в переполненный вагон вошли три пожилых крестьянина. Из разговора я понял, что они участвовали в Разлогско-Кресненском восстании. Один из них спросил:

— Вы куда, товарищи?

— К Димитрову!

— И мы тоже!

Кое-где в горах подняли головы бандиты и бывшие полицейские, когда-то душившие народ. По пути то тут, то там завязывались перестрелки с диверсантами. Люди искали опору в Георгии Димитрове — не только в живом, но и в том, который навсегда закрыл глаза.

Никогда не забуду того вечера.

Мы ехали к Георгию Димитрову.

Поезд шел в Софию, он вез нашу муку, а в сущности, и нашу надежду. Кто садился в наш поезд, не спрашивал, на какой станции остановка. Каждый знал,