Пирин мой - Евтим Евтимов

Пресиян ли несется вдоль улиц со своей конницей? Или деспот Слав сошел со страниц истории, чтобы вновь поднять над городом свою крепость и опереться усталым плечом на тяжелые камни, когда-то защищавшие Мелник? А может, это Яне ведет, как бывало, свою боевую чету в Пирин?

Пойду ли этой каменистой улочкой, она приведет меня к древним руинам или к дому, где живут новые люди Мелника. Пойду ли другой — она поднимет меня к высоким сыпучим грядам, где, наверное, рождаются песни о Мелнике. Пойду ли сухим логом, он выведет меня, вероятно, к винным погребам, каких устроено здесь немало в основаниях пирамид. И, кто знает, может, именно там мне уготована встреча с новой легендой, новым источником народных преданий, припав к которому я буду пить долго и жадно.

Нет уж тех нескончаемых караванов, что когда-то тянулись в этих местах, нет пышных церковных празднеств, которые украшали жизнь людей в средние века. Но Мелник здесь: вчерашний, сегодняшний и завтрашний. Всем пророчествам вопреки, он на своих руинах возрождается к новой жизни. Возможно, его медленная смерть, которая еще недавно казалась неотвратимой, помогла людям еще сильнее почувствовать цену жизни.

Реставраторам удалось возвратить прежний облик старинным домам, восстановить черты старого города, но настоящий Мелник, увидеться с которым приезжают сюда люди, кроется в руинах, средь полуразрушенных стен, перед которыми останавливаются в раздумье и болгары, и чужестранцы.

Рассказывают, что когда-то в городе было семьдесят две церкви. Представляю, как плыл над городом праздничный перезвон колоколов… Над домами и в домах, в сердцах людей разливалась музыка, которая отдавалась эхом средь древних пирамид, разнося по пиринским тропам прекрасные напевы.

Я шел Мелником, а где-то неподалеку слышалась песня, которую я знаю от Евгении Несторовой. По крутой тропке шел маленький мальчик и пел. Чем ближе он подходил, тем отчетливее доносились слова песни. Поравнявшись с ним, я подхватил его, посадил себе на плечо и понес к вершинам.

22.

Дорога плавно поднималась над Якорудой, пересекала гряды Рильских гор, выводя путника к местности с поэтическим названием Трештеник. Старожилы рассказывают, что название это происходит от слова «трескавицы» — громы, которые часто гремят здесь, перекатываются над деревьями, над зелеными полянами. Сейчас погода стояла солнечная, травы были свежи, а деревья полны песен, и я не мог представить себе, что иногда тут бывает страшно. Я думал о тех белокаменных источниках, которые встречались мне на пути чуть не на каждом повороте. Они были новые, недавно построенные заботливыми руками. Кто вложил в них свою любовь, кто бережно собирал каждую каплю воды, направляя ее в каменное ложе источника?

— Все это наши люди, — сказал мне секретарь горкома партии Якоруды. — В свободное время каждое предприятие, каждая школа строят источники по дороге на Трештеник, а потом заботятся о них. Каждый источник назван именем человека, сделавшего доброе дело для нашего края, или в память о событии, связанном с его историей. Здесь встретишь немало знакомых имен. Остановись вот у этого источника и отпей глоток студеной воды.

Белокаменный источник у излучины дороги посвящен Петко Рачову Славейкову{17} и называется он Славейковой чешмой (в Болгарии источник называют чешмой). Я отведал холодной воды, а потом долго пытался разгадать, что связывало этого деятеля болгарского национального Возрождения с нашим краем, с этой землей? Бывал ли он в этих местах, бродил ли по этим зеленым склонам? Я знал, что он из Трявны, что им гордится Великотырновский край.

— Это действительно так, — отозвался секретарь горкома. — Но его прадеды отсюда, корни их в Големанах.

Да. В его архивах найдена старая запись 1881 года. Опубликована она несколько лет назад и озаглавлена «Тырново». В ней старый Славейков рассказывает о самом заветном и дорогом:

«Род наш идет из Разлога, точнее из села Якоруда. Прадед мой, Рачо из Якоруды, отправился в Константинополь, где был подмастерьем у башмачника. Освоив ремесло, он вернулся в Болгарию, но не в Разлог, а в Трявну…»

Вот почему источник назван именем поэта.

Вот почему поляна у бурной горной реки, где происходят большие народные гуляния, названа Славейковой. Своими корнями древний род Славейковых уходит в эту землю, в эти горы, неотделимые от Пирина и Рилы, от Родопских и Балканских гор. Выше мне встретились другие источники, и среди них была чешма Пею Яворова, поэта, который скрывался здесь с четой, борясь за свободу родной земли. Там — за Якорудой и высоко над ней, проходила когда-то граница. Поэт-бунтарь писал в своем дневнике:

«Первого октября в часе пути от Якоруды (Разлогский край) попал на турецкую засаду и сражался четыре часа. С полным правом могу гордиться — первое сражение в Македонии (после мобилизации) было мое».

Мне хотелось представить себе тот первый бой, этот трудный, но славный путь к свободе родной земли. И на память снова пришли слова Яворова, которые он писал в письме к Н. Найденову:

«Я ищу в македонском движении идейный толчок. А в глазах людей мое предприятие непременно будет безрассудной авантюрой. Без безрассудных авантюр таких «непутевых», как Ботев, Болгария давно бы уже не фигурировала на карте мира».

Здесь один из самых больших болгарских поэтов нашел смысл жизни. Здесь он пошел ботевской тропой, ведущей к свободе и бессмертию в памяти народной.

Сейчас здесь зеленели поляны, благоухали цветы, но я думал о поэте. Журчала вода в Яворовской чешме. Я слышал его голос, его шаги, видел, как он идет с Гоце и Яне. Эти горы — Рила и Родопы, дебри гордого Пирина — никогда не забудут поэта. Об этом мне поведала Яворова чешма.

Один за другим миновал я источники, построенные добрыми руками жителей Якоруды. Перед чешмой Никифора Попфилипова я долго стоял и молчал. Он был местным писателем, он не вошел в число маститых, зато ему нашлось место в сердцах людей этого края. Долгие годы он кропотливо собирал историю этих земель, изучал судьбы земляков. Из-под его пера вышли интересные заметки о насильственном обращении в мусульманство части населения Чепинской