Цена разрушения - Адам Туз

Гитлер, несомненно, имел возможность продолжать войну, поддерживая со Сталиным союзнические отношения, а не превратив его в смертельного врага[1316]. Нацистско-советский пакт ещё действовал летом 1940 г., и после ошеломляющей победы Германии над Францией Советский Союз не имел намерения отказываться от этих договорённостей. На протяжении недолгого периода времени с июля по октябрь 1940 г. это служило источником надежды — особенно в Рейхсминистерстве иностранных дел — на то, что Германия сможет ответить на возникновение англо-американской коалиции созданием своего собственного «континентального блока», который бы представлял собой восточное продолжение западноевропейского «большого пространства», столь возбуждённо обсуждавшегося летом 1940 г.[1317] Казалось, что Тройственный пакт между Японией, Италией и Германией, заключенный 27 сентября 1940 г., служит шагом в этом направлении. В первую очередь его цель состояла в том, чтобы вернуть к жизни кошмар британских стратегов, заставив Королевский флот выбирать между Средиземным морем и Сингапуром. Но в то же время участники Тройственного пакта обязывались помогать друг другу в том случае, если на кого-то из них нападёт держава, в тот момент не участвовавшая в войне. Поскольку условия соглашения подчёркнуто не распространялись на отношения с Советским Союзом, оно было явно направлено против США. Но если Тройственный пакт задумывался как средство устрашения, то он произвёл обратный эффект. В Вашингтоне его восприняли как подтверждение агрессивных намерений держав Оси и он лишь укрепил растущее стремление Рузвельта поддержать Великобританию как ключевой оплот борьбы с Германией в Европе и с Японией в Азии[1318]. Как чётко понимал немецкий министр иностранных дел Риббентроп, единственным шагом, который позволил бы взять верх над англо-американским альянсом, было бы включение Советского Союза в Тройственный пакт и создание действительно грозного евразийского союза, протянувшегося от Атлантики до Тихого океана. Однако это было невозможно без устранения японо-советского антагонизма, летом 1939 г. вылившегося в открытые боевые действия в Маньчжурии. Среди японского руководства по этому вопросу неизменно царили разногласия. Но возможность стремительного рывка на юг и захвата нидерландских, французских и британских колоний в сочетании со все более агрессивным отношением США к Японии укрепляло позиции тех, кто выступал за сближение с СССР[1319]. В свою очередь, Советский Союз после неожиданного триумфа Германии на Западе был только рад обезопасить свои восточные рубежи. Поэтому в апреле 1941 г. японского министра иностранных дел Мацуоку Есукэ ждал тёплый приём в Москве, завершившийся подписанием с СССР пятилетнего договора о нейтралитете. Между тем в Берлине сторонники стратегии континентального блока предавались самым смелым имперским фантазиям. Евразийскую ось антибританского союза предполагалось дополнить новой африканской колониальной империей, созданной на основе гигантских бельгийских владений в Конго, богатом минеральными ресурсами. Осенью 1940 г. в Берлине развернулась ожесточённая конкуренция за будущие должности в новой германской колониальной администрации. Африканские планы германского Министерства иностранных дел включали и причудливую идею об «эвакуации» всего еврейского населения Польши, а также оккупированных немцами западноевропейских стран на Мадагаскар, который был французской колонией[1320]. Тем самым евреи были бы благополучно устранены как сила, «оскверняющая» европейские дела. Несомненно, сотни тысяч евреев умерли бы в пути. А тех, кто уцелеет, можно было бы держать в заложниках на тот случай, если еврейские круги с Уолл-стрит попытаются подтолкнуть Рузвельта к открытому объявлению войны.

Но несмотря на то что континентальный блок, безусловно, соответствовал бы как «идеологическим», так и «прагматическим» критериям, сторонники долгосрочного альянса с Советским Союзом никогда не составляли в Берлине большинство — как по идеологическим, так и по прагматическим причинам. В долгосрочном плане подлинный союз означал бы неприемлемую степень германской зависимости от СССР. Как в декабре 1940 г. отмечал в своём дневнике генерал Гальдер, «Всякое ослабление позиций стран Оси влечёт за собой усиление русских. Сами же они не могут навязать нам свою волю, хотя и используют любую возможность, чтобы ослабить позиции стран Оси»[1321]. Доминирующую роль в евразийском континентальном блоке в конце концов стали бы играть не Япония или Германия, а ключевая держава — Советский Союз. Третий рейх не имел намерения впадать в такую же унизительную зависимость, в которую попала Великобритания по отношению к США, закладывая свои активы и торгуя своими тайнами только для того, чтобы иметь возможность продолжать войну. То, что Германия могла пойти в этом направлении, было очевидно уже весной 1940 г. Накануне наступления немцев на Западном фронте Москва потребовала в счёт оплаты за поставки сырья построить в СССР два химических завода: один — для производства синтетического топлива методом гидрогенизации угля, второй — для производства синтетического каучука «буна» по революционному способу, разработанному IG Farben[1322]. Советский Союз желал получить полный доступ к чертежам и сложному оборудованию, необходимому для контроля над реакциями, протекающими в условиях высокого давления. Неудивительно, что руководство IG Farben упёрлось и при поддержке немецких военных сделка была сорвана. Но сам тот факт, что Советский Союз мог выдвигать подобные требования, свидетельствует о всей серьёзности дилеммы, стоявшей перед Германией. Резкий рост объёмов торговли, необходимых для снабжения находившегося в блокаде германского «большого пространства», не мог не дать Советскому Союзу все более мощного средства воздействия на партнёра по союзу.

К осени 1940 г. зависимость Германии от поставок сырья, топлива и продовольствия из Советского Союза создала поистине шизофреническую ситуацию. На торговых переговорах советские представители больше всего ценили такие средства оплаты, как германские станки и оборудование. Однако вывоз таких товаров прямо противоречил подготовке вооружённых сил самой Германии к вторжению в Советский Союз. Поразительно, но вместо того, чтобы прерывать поставки для СССР в пользу люфтваффе, Геринг в начале октября 1940 г. приказал, чтобы по крайней мере до 11 мая 1941 г. поставки для Советского Союза, а соответственно, и для Красной армии, имели такой же приоритет, как и запросы вермахта[1323]. Даже в преддверии операции «Барбаросса» Германия не могла себе позволить отказаться от советской нефти, зерна и металлических сплавов.

Готовность идти на такие причудливые компромиссы отражала возраставшую в Берлине обеспокоенность в отношении тревожной ситуации со снабжением Германии сырьём[1324]. Как отмечало в конце октября 1940 г. военно-экономическое управление вермахта, «Текущая благоприятная ситуация с сырьём (улучшившаяся благодаря запасам, захваченным на вражеской территории) в случае продолжения войны и после исчерпания имеющихся запасов превратится в проблему. Это ожидается с лета 1941 г. в отношении топлива, а также промышленных жиров и масел»[1325]. Зависимость Германии в этой сфере стала ещё