Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Критика «Лучом» наших забастовок часто бьет мимо цели; она часто вызывает в читателе то удивление, то  возмущение. Если бы рабочие прислушивались в этом вопросе к «Лучу», забастовок не было бы ни в Чиатурах, ни в Тифлисе, ни в других местах Закавказья.

Все они были объявлены и проведены вопреки советам «Луча». «Луч» до того увлекается своей критикой, что даже в дни пролетарских выступлений, когда забастовка протеста объявлена, выступает с критикой этих выступлений, т. е. нападает на рабочих в день их массового действия (так было в день ленских событий)».

Подводя итог, этот автор пишет:

«Подведем итог: «Луч» дает лозунги повседневной борьбы, способствует организации масс на почве ее насущных интересов».

«Правда» дает лозунги программного характера, выдвигает на первую очередь конечную политическую цель.

«Луч» свою тактику связывает с возможностью реформ, держит курс на реформы.

«Правда» свою тактику связывает «с бурей», держит курс на ломку.

«Луч» отвечает настроению тех рабочих, которые в прошлом движении играли видную роль, но от пережитых бурь утомились и теперь ищут спокойной повседневной с.-д. работы.

«Правда» отвечает настроению молодого поколения рабочих, еще не испытавших «бури» и жаждущих «бури». Они в с.-д. новички, но сильны боевым духом».

Так пишет о ликвидаторском и правдистском направлении человек, все время поддерживающий ликвидаторов. Конечно, эту характеристику ликвидаторства Ан пытается ослабить своим полным непониманием позиции «Правды», конечно, он – по образцу всех примиренцев – полагает, что добрый марксизм может получиться из добавки к «Правде» хорошей дозы ликвидаторского оппортунизма.

Но, несмотря на все это, мы считаем эту характеристику «ликвидаторства», сделанную нашим противником, лучшим оправданием нашей позиции, нашей борьбы, одним из тех фактов, которые укрепляют в наших товарищах сознание правильности их позиции. Даже наши противники принуждены признать роль и значение «Правды».

Рабочие давно это признали.

Привет товарищам правдистам!

На пороге новой революции

Пять лет.[287]  1905—1910 гг.

В 1890 г. Фридрих Энгельс, заканчивая свое исследование об «иностранной политике русского царства», писал: «Падение абсолютизма в России имело бы также и прямое влияние на ускорение процесса превращения капиталистического общества в социалистическое. В тот день, когда падет царское самодержавие, эта последняя крепость соединенной европейской реакции, во всей Европе подует другой ветер. Это отлично знают господа из «высших сфер» Берлина и Вены: они знают, что, несмотря на раздоры с царем за Константинополь и прочее, легко может наступить такая минута, когда они охотно отдадут ему Константинополь, Босфор, Дарданеллы – все, все, чего он ни потребует, лишь бы он защитил их от революции».

Прошло 20 дет, и ни в Европе, ни в России не найдется ни одного беспартийного человека, который упрекнул бы Фридриха Энгельса за эти слова в переоценке международного значения российской революции. Энгельс говорит в приведенном отрывке о «падении абсолютизма», а мы теперь можем сказать, что не только падение абсолютизма, не только полная победа народа над царизмом, но уже массовая борьба против него, первая полупобеда народа оказались достаточны для того, чтобы вызвать указанные Энгельсом последствия. В 1910 г., оглядываясь на события пятилетия, протекшего после великой октябрьской забастовки, мы можем сказать, что массовое движение революционного пролетариата России, даже не достигшее поставленных им себе целей, стало великим поворотным пунктом в истории всего капиталистического мира. «Другой ветер» подул не только в Европе, но и в Азии. Этого движения оказалось совершенно достаточно, чтобы, как будто во исполнение пророчества Энгельса, французское золото и немецкие штыки – непримиримые враги в течение 35 лет после Коммуны – оказались объединенными в единой задаче спасения русского царизма от русской революции и всего капиталистического мира от ее европейских отзвуков и последствий. Деловое сотрудничество международной реакции лишено всяких элементов сентиментальной «дружбы» и потому – несмотря на то что германский император не упускает теперь случая эксплуатировать в свою пользу слабость царизма – возрождение Священного Союза остается заветной целью столько же Николая II, пережившего 1905 г., сколько и Вильгельма, переживающего свой 1904 г.

С международным союзом буржуазно-феодальной реакции и пришлось столкнуться в первую очередь российской революции. Европейская буржуазия, в первой половине XIX века готовая приветствовать освободительные движения любого из европейских народов, с ужасом взирала на возможность радикальной победы русского народа над царизмом в начале XX века. Так же как и европейский пролетариат, европейская буржуазия прекрасно учла те обстоятельства, которые делали из царистской России величайший тормоз успехов пролетарского движения во всей Европе и которые заставили Маркса уже в 1848 г. провозгласить поражение царистской России главнейшим условием успеха европейских революций. С тех пор это положение Маркса в продолжение полувека оставалось основным принципом международной политики революционного пролетариата. Буржуазия не могла отрицать объективной правильности, глубокого реализма этого положения. Но она делала из него другие выводы. Ее принципом стала поддержка царизма в России. Это не значило, что она готова охранять царизм именно в той форме, в которой он существовал в России. Напротив. Интересы западноевропейских банкиров, промышленников и держателей русских бумаг заставляли их с беспокойством следить за расстройством имперских финансов, за бесконтрольностью чиновников и пр., поражение в войне с Японией сильно смутило тех европейских друзей царя, которые надеялись на его штыки. Поэтому европейская буржуазия была заинтересована в упорядочении разных сторон финансового и государственного управления России, но с тем важным условием, чтобы это упорядочение не было связано с революционным пробуждением русских народных масс. Неудовольствия, доставляемые ей иногда проявлениями дикости и варварства царизма, уходили далеко на задний план перед ее страхом и ненавистью к революции, к радикальной победе пролетарских и крестьянских масс над царизмом. Российская монархия, достаточно обессиленная на арене внешней политики, но достаточно сильная внутри, чтобы сдерживать революционные движения пролетариата и крестьянства, – таковой должна была быть Россия на вкус западноевропейской буржуазной реакции. Капиталистическая Европа не могла бы переварить российской победоносной революции, как столетием раньше феодальная Европа не переварила великой французской революции. И если русская реакция не успела прямо и откровенно стать под знамя иностранных полков, то только потому, что и в данном случае золото, пришедшее из-за границы – в своей роли всеобщего эквивалента, – в достаточной степени заменило прусского вахмистра.

Европа не могла переварить русской революции, однако, не только потому, что русский царизм представляет опору европейской буржуазной реакции, но и потому в особенности, что российская революция оказалась – прежде всего, раньше всего, и это важнее всего – движением пролетариата.

Пролетарская