Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

заря»), негодными как предмет агитации и в крайнем случае пригодными лишь для пропагандистских разъяснений (см. особенно «Луч», № 194). Это воззрение нашло себе ясное отражение и в соответствующих организационных выступлениях: лозунги революции общеликвидаторская конференция августа 1912 г. «вынесла на чердак», а бундовская и совсем выкинула вон из избирательной платформы социал-демократии, революции был противопоставлен кризис конституционный, так же точно «абстрактным» лозунгам революции были противопоставлены «частичные уступки».

Эти «частичные уступки» должны были исходить от «поднимающейся к власти буржуазии». Но в таком случае естественно, конечно, выдвинуть на первый план в рабочем движении именно те частичные требования, которые меньше всего способны были бы встретить сопротивление со стороны этой буржуазии.

И именно на этом основании, по линии «наименьшего сопротивления буржуазии по отношению к требованиям рабочих» (Дан), «частичные требования» были разъяснены в смысле «борьбы за легальность».

«Борьба за легальность» стала, таким образом, воплощением всей ликвидаторской мудрости, тем политическим «новым словом», которым контрреволюционная эпоха устами ликвидаторов обогатила социал-демократическую тактику. А этим была подготовлена почва для того, чтобы объявить и все движение 1912 г. проникнутым «частичными требованиями», формой борьбы за «легальность», имеющим своей основой «борьбу за свободу коалиций».

В полном соответствии с этим и лозунгом партии должна была стать борьба за открытое существование. «Центром деятельности нелегальных организаций в настоящий момент, – писал «Луч», – должна стать борьба за открытое существование». «Завоевание открытой рабочей партии может столь же мало быть иллюзией, сколь мало иллюзией оказалась и с.-демократическая фракция», – оповещал читателей «Луча» г. Маевский.

Не революционная, а конституционная борьба, не лозунг свержения третьеиюньского режима, а «открытая рабочая партия», которая столь же мало может быть иллюзией при режиме 3 июня, сколь мало иллюзорна при нем думская с.-д. фракция!

Вот истинное содержание той идейной проповеди, с которой ликвидаторство оказалось лицом к лицу с пролетарским движением 1912—1913 гг.

Но обратиться к рабочим массам в 1912—1913 гг. с подобной проповедью и значило прийти в решительный конфликт с действительным характером движения. Это значило пытаться сыграть относительно этого движения ту же роль, которую в предреволюционные годы пытались сыграть относительно рабочего движения того времени переодетые либералы, типа г. Прокоповича и братии. Ликвидаторство в своей защите «частичных требований» и в своем отвержении лозунгов революции, как «голых лозунгов для немногих», как «звучных фраз», мертвых для рабочих масс, пыталось апеллировать именно к нынешнему состоянию рабочего движения. Вы против петиционных кампаний и борьбы за легальность – значит, вы против рабочего класса, заявлял Мартов. Теперь настало время посчитаться.

Рабочее движение насмеялось над ликвидаторством. Оно прошло мимо его лозунгов. Ликвидаторские схемы были рассчитаны на то, чтобы ценою отказа от лозунгов революции – «лозунгов для немногих»! – погрузиться в самую гущу рабочего класса. Ему казалось, что именно урезанные лозунги будут самыми своевременными для рабочего класса России в его настоящем состоянии, что они больше всего обеспечат взаимное понимание партии и класса. Оказалось же, что именно гуща рабочего класса России – революционна, что именно неурезанным, революционным лозунгам обеспечено сочувствие и внимание со стороны рабочих масс России. Не случайно же, конечно, и не объяснимо «происками» антиликвидаторов, что формой пробуждения рабочего класса после 1905 —1907 гг. стала не «петиционная кампания», не «борьба за легальность», не «открытая деятельность на почве отстаивания своих прав» – все излюбленные формулы ликвидаторства, – а массовая политическая стачка с революционными лозунгами. «Так уже русская печь печет» или, точнее, так уж диктуется соотношением классов в России во второе десятилетие XX века.

Несколько лет тому назад мы приводили слова одного из ликвидаторов относительно роли нынешних антиликвидаторов в революционном движении 1905 г. «Меньшевизм, – писала «Наша заря», – в силу своей оторванности от масс, практически еще меньше мог руководить массовым движением, чем большевизм. Его безукоризненные лозунги большей частью оставались ввиду своей сложности чуждыми и непонятными политически мало развитым русским рабочим массам. В дореволюционный период, да за немногими исключениями и после, большевики имели большее влияние на массы… большевики были более точными выразителями этого движения. Организационные же построения меньшевиков в особенности отличались надуманностью и даже доктринерством… Для масс они оставались чуждой, выдуманной идеей».

Мы тогда же предсказали, что придет время, когда нынешние ликвидаторы опять вынуждены будут сознаться в «надуманности» и «чуждости» для рабочих масс их лозунгов и опять попытаются обвинить в крахе своей пропаганды «неразвитость» русского пролетариата. Но разве обвинение ликвидаторами петербургского пролетариата в «стачечном азарте» не есть прямо выполнение нашего предсказания?

Стоит сравнить эти два периода.

1905 год. Революция. Будущие ликвидаторы выступают против революционного движения пролетариата со своими «доктринерскими» и «надуманными» теориями, выдавая их за чистый марксизм, ругая пролетариат за его неспособность усвоить их оппортунистическую мудрость.

1913 год. Возрождение рабочего движения. Ликвидаторство опять оказывается со своими «доктринерскими» и «надуманными» лозунгами против революционного движения рабочего класса и поносит рабочий класс за «стачечный азарт», за прискорбное стремление к подполью…

В русском рабочем движении это стало уже правилом, что построения господ оппортунистов сталкиваются с рабочим движением как с чуждой, враждебной и отталкивающей их стихией.

Позволительно ли винить в этом рабочее движение? Не правильнее ли будет предположить, что тут не без вины и сами построения господ оппортунистов ? Не следует ли предположить, что печальные судьбы русского оппортунизма – от г. Прокоповича и до г. Дана – определяются прежде всего тем, что ему, как клад в руки, не дается понимание непосредственно революционного характера рабочего движения в современной России.

Господа оппортунисты любят, извратив на свою потребу, некстати повторять слова Маркса о том, что «один шаг действительного рабочего движения ценнее дюжины программ». Оппортунизм склонен думать, что этими словами он может легко прикрыть свое отступление от революционных «программ». Но если где-либо слова Маркса могли найти свое полное подтверждение, то именно в вопросе об отношении между ликвидаторской «программой» и действительным рабочим движением 1912—1913 гг.

Однако наши постоянные защитники «движения» против «программ» как раз в этот момент забыли вспомнить, что единый шаг политической стачки в 1912—1913 гг. был ценнее сотни ликвидаторских программ о «борьбе за легальность» .

Программа ликвидаторов, высиженная с такими усилиями «марксистами разных направлений», не была воспринята ни в одном политическом акте рабочей массы, не нашла отклика ни в одном рабочем листке. Она осталась достоянием людей, примерявших свои программы на рост ушибленного контрреволюцией обывателя, а не на потребности революционного пролетариата.

По примеру своих достойных предков-экономистов ликвидаторы все время контрреволюции усиленно созерцали «заднюю» пролетариата, и когда пролетариат в массовых стачках разогнулся и пошел вперед, в руках у ликвидаторов остались лишь жалкие лохмотья детских штанишек легализма, которые они