Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Дальше этого оно уже не двинулось. Стачечная волна 1912— 1913 гг. была им встречена ворчанием и окриками – «стачечный азарт!» – она выходила за пределы, очерченные защитниками и провозвестниками «петиционной кампании».

При первых же выступлениях защитников «петиционной кампании» наша партия заявила, что эти «кампании» войдут лишь в историю ликвидаторской растерянности, а не в историю русского рабочего движения. Теперь вряд ли уже кто-либо в этом сомневается. Самые ярые «петиционеры» теперь усиленно молчат о своем блестящем «плане», хотя именно теперь, казалось бы, на почве разбуженной массовыми стачками активности пролетариата петиционные кампании – с их точки зрения – могли бы найти свое надлежащее применение.

Но в том-то и дело, что «петиционные кампании» в понимании ликвидаторов противополагались революционному движению пролетариата. То, что понималось ликвидаторами под «петиционной кампанией», ее исходные пункты и связанная с ней политическая перспектива оказались в прямом противоречии с действительным ходом рабочего движения. Эта кампания проповедовалась ликвидаторами как высшая форма доступного русскому пролетариату активного вмешательства в политическую жизнь. Но эта высшая форма для ликвидаторства характеризовалась прежде всего своим мирным характером и отсутствием непосредственно революционного содержания.

«Характерно, – писали ликвидаторы, – что петиционная кампания выливается не в форме старых, избитых фраз: Дума скверна, никуда не годится, укрепляет реакцию и пр.». Петиционная кампания есть «осуждение тактики громких фраз», тактики революции – в этих словах «Нашей зари» крылось все содержание ликвидаторской кампании и в этом же крылся ее неизбежный крах.

Петиционная кампания пыталась организовать вмешательство пролетариата в политическую жизнь в «конституционных» формах и на почве мелких реформ.

С этой точки зрения понятно, что петиционеры пытались провести ясную границу между собой и «избитыми и громкими фразами».

Но тут-то и оказалось, что в «конституционной» форме и на почве частичных реформ третьеиюньской монархии никакая мобилизация масс в современной России невозможна. Тут-то и оказалось, что форма движения, предложенная ликвидаторством русскому пролетариату, ни в какой мере не отвечает его действительному настроению. Пройдя с насмешкой мимо «петиций», пролетариат дружно откликнулся на призыв к стачкам, откликнулся на те «громкие фразы» и «избитые формулы», которые столь решительно были ликвидаторами объявлены достоянием кучки заскорузлых доктринеров, поклоняющихся букве, от которой уже отлетел живой дух массовой борьбы.

В какой форме будет происходить собирание сил пролетариата и его вмешательство в политическую жизнь России 1910—1913 гг. ? В форме ли собирания подписей под петицией, обращающейся к Думе 3 июня, или в форме массовых стачечных демонстративных выступлений? Каково будет содержание этих выступлений? – отрицание ли «громких и избитых фраз» во имя отстаивания реформ или усвоение широкими массами этих именно «громких фраз».

Этот вопрос факта теперь решен фактической историей рабочего движения 1912—1913 гг. Петиции и отрицание революционных лозунгов остались достоянием ликвидаторских литераторов (примиренцев, конечно, в том числе!), а массовая политическая стачка с революционным содержанием оказалась той исторической формой, в которой на деле произошло возрождение активности рабочих масс России.

В виде петиционной кампании, защищавшейся Левицкими, Мартовыми, Данами и прочими, рабочим классом России отброшена и осуждена как раз та форма, которая выдвинута была ликвидаторами как крайний предел их организационного строительства. То, что для ликвидаторов и примиренцев в смысле формы движения было самым «левым», для рабочего класса просто осталось вне пределов его внимания.

Но «петиционная кампания» была только результатом общих воззрений ликвидаторов на судьбы и характер рабочего движения в современной России. Посмотрим на итоги ликвидаторства в этой области.

Лозунги партии всегда рождаются из какого-либо определенного представления о соотношении общественных сил в данный момент. Сколько бы ни уверяли нас люди, никакого собственного представления о политическом положении себе не выработавшие, что «прогноз не нужен» или даже «прогноз вреден», сами они при выработке лозунгов движения всегда опираются на какой-либо «прогноз».

В 1910 г. «прогноз», на который опиралось ликвидаторство в выработке своих лозунгов, был формулирован ясно и точно в следующих словах:

«Октябрь 1905 г. (т. е. революция) не стоит на очереди. Очищение пути капиталистического развития от абсолютистских остатков произойдет без всякой революции, просто в силу интересов… господствующих классов… Феодализм принужден будет уступить, самоисчерпав себя… Предстоит конституционное обновление… Очередной задачей является проникновение широких кругов руководящей идеей о том, что в наступившем периоде рабочий класс должен организоваться не «для революции», не «в ожидании революции», а просто-таки для твердой и планомерной защиты своих особых интересов».

Как видим, этот «прогноз» давал прямую «руководящую идею» для сегодняшней работы: у рабочего класса есть особые интересы, которые ни в какой революции не нуждаются. Вот это-то противопоставление «особы х» интересов рабочего класса революционной борьбе и должно было стать исходным пунктом дальнейших ликвидаторских (и примиренческих) тактических построений.

Если революция не стоит на очереди, то что же нас ждет? «Кризис, – отвечал Мартов, – к которому в настоящее время движется русская жизнь, будет кризисом конституционным». Это ясно. Кризис конституционный, в отличие от кризиса революционного, обозначает такой кризис, при котором не затрагиваются самые основы данной конституции, а лишь совершается перестановка сил в ее настоящих или несколько расширенных пределах. Мартов и пояснял это. «Все, – писал он, – ведет к тому, чтобы выдвинуть процесс нарастания элементов будущего политического кризиса в значительной мере в рамки норм и учреждений, оставленных России незаконченной революцией», – т. е. в рамки норм и учреждений, существующих в России в 1910 г., когда писались указанные строки.

Но поскольку народные массы оказывались за указанными пределами, а внутри их оставалась – в качестве представительницы будущего России – лишь одна промышленная буржуазия, постольку – совершенно логично – ликвидаторская мысль приходила к выводу, что «движущей силой общественного переворота должна стать буржуазия». Так, факт исчезновения пролетариата с политической арены под давлением царских штыков возводился в целую теорию, передававшую роль движущей силы общественного прогресса либеральной буржуазии. А пролетариат? «Двигаясь навстречу этому (конституционному)» кризису, – отвечал Мартов, – рабочий класс имеет полную возможность… вырывать от поднимающейся к власти буржуазии частичные уступки, способные расширить рамки его борьбы и организации».

Так смыкалась цепь логических умозаключений, отражавших глубокий упадок революционной мысли: революция не стоит на очереди – предстоит конституционный кризис – в этом кризисе руководящая роль принадлежит буржуазии – пролетариат в этом процессе должен, следовательно, «организоваться не для революции и не в ожидании революции, а просто-таки для защиты своих особых интересов», для вырывания у буржуазии «частичных уступок». Этот же самый смысл имела и «экономическая» критика «голого общедемократического лозунга», т. е. лозунга революционной борьбы с третьеиюньской монархией за республику. А отсюда было уже и совсем недалеко до объявления лозунгов революции вообще «абстрактными», «нежизнеспособными» (Бунд), «академическими» («Луч»), бессильной и нелепой «громкой фразой» («Наша