Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

«Другой ветер» дует в Европе и в Азии, во всем цивилизованном и цивилизующемся мире. Революционные волны, поднятые великим движением российского пролетариата, катятся по всей Европе. Они должны будут в известный момент вернуться к своей исходной точке. В атмосфере оживления революционной борьбы международного пролетариата новый удар, нанесенный российским пролетариатом, будет для старой России окончательным ударом.

Стычки на аванпостах[288]

Студенческое движение, что бы ни говорили правые и г. Маклаков, возникло самостоятельно, без каких-либо «директив», каких-либо «подпольных заговорщиков» против «русского обновления».

Студенческое движение – что бы ни говорили господа кадеты – движение по своему содержанию, мотивам и характеру не академическое, а политическое. В этом своем качестве самостоятельного политического движения передовых элементов демократии студенческое движение 1910—1911 гг. сразу нарушило перспективы, рисовавшиеся всем оттенкам российских «обновителей».

Оно, прежде всего, показало, насколько утопична была вера г. Столыпина в обеспеченность тех «20 лет мира», которые ему кажутся необходимыми для завершения задач контрреволюции.

Оно, далее, клином врезалось в то сотрудничество различных контрреволюционных групп, которое вообще держится лишь отсутствием широкого демократического движения.

Оно, наконец, заставило прийти в движение и побудило к различного рода политическому «оказательству» те общественные группы, которые во всю эпоху контрреволюции оказывались в «нетях» при возбуждении существенных вопросов политической жизни и своим молчанием устраняли всякое колебание прямолинейной политики контрреволюционного наступления.

Достаточно сравнить состояние широких кругов общества в момент «финляндской» или «персидской» кампании г. Столыпина или отношение этого общества к насилию контрреволюции над основными законами (96-я статья) и к каждодневной практике издевательства над самыми невинными формами пролетарского движения, чтобы понять, что – изо всех вопросов, поставленных на очередь борьбой дворянско-октябристской контрреволюции с народными требованиями, – именно «студенческий» вопрос оказался наиболее по плечу начинающему лишь выходить из подавленного состояния обществу.

И это не потому только, что через волнующееся, исключаемое и высылаемое студенчество в непосредственное соприкосновение со столыпинской политикой были насильственно приведены тысячи и десятки тысяч обывателей, до сих пор счастливо укрывавшихся от всякой политики за соображение о «хате с краю».

Смертники, рабочие и их стачки и союзы, финляндцы, права национальностей и общие вопросы политической жизни, – реакционная эпоха тем и характеризуется, что все эти вопросы куда-то уходят с политического горизонта недавних членов Союза Союзов, посетителей политических собраний и авторов резолюций, не мирившихся не на чем ином, как только на Учредительном Собрании и «четырехвостке».

Но если можно махнуть рукой на «смертников», с великолепным безразличием и плохо скрытой глумливостью отвернуться от «безрассудных» и «донкихотских» попыток рабочих отстоять свои требования, то что делать с «детьми», со «студентами», волнение которых не только бьет по карману, не только прямо нарушает «мирное житье» в своей «хате», но явно идет под знаменем требований, естественность которых неоспорима, а умеренность – привлекательна.

Недаром либеральная «Речь», на другой день после позорной и, конечно, неудачной попытки к.-д. партии задержать студенческое движение, должна была признать в последнем историческое возмездие за «бессилие» отцов.

Недаром и типичный орган либеральных чиновников-отцов, «Вестник Европы», «не ожидая от студенческих забастовок ничего хорошего», отказывается «произносить над ними приговоры, все равно – обвинительные или оправдательные».

Недаром, наконец, и московские «отцы»-миллионеры, призывая к «настойчивой и непреклонной борьбе со студенческой забастовкой» и осуждая «преступные приемы насилия и обструкции… кучки невменяемых фанатиков», тут же выдают «детям» свидетельство о их «чуткости» к вопросам «правды и права».

Если к этому прибавить поведение либеральной профессуры, так и не сумевшей выйти за пределы вопроса о границе полномочий полиции в «автономной» высшей школе, если принять во внимание, что и все выступления либеральной оппозиции в Г. Думе вертелись в пределах упреков гг. Столыпину и Кассо в «разжигании бунта», нарушении понемножку налаживавшегося «мира», то нетрудно будет заметить, что во всех этих выступлениях кадетского и торгово-промышленного либерализма явно сказалось противоречие, характеризующее начало эпохи крупных потрясений общественного организма.

Общество решительно отказывается дальше верить в способность наличной правительственной системы гарантировать его от революционных потрясений – вот общий смысл общественных выступлений последнего времени. Это настроение, под влиянием студенческого движения, приняло столь определенную форму, что не только заставило взяться за перо московских миллионеров и самарских купцов, но подчинило себе и часть октябристской фракции в Думе.

Тем или другим группам грядущее революционное потрясение может непосредственно рисоваться в различных чертах: московским фабрикантам в виде вновь появляющихся на фабриках «ораторов» из студентов, – так, по крайней мере, объяснял московский корреспондент «Нового времени» сокровенные мотивы их выступления против Столыпина; октябристам – в виде «накаливания температуры», в котором быстро тает ложь лжеконституционализма, и могут совсем растаять октябристские мандаты; кадетским профессорам, наконец, – в виде нарушения «великих интересов науки»; гг. Струве и Маклакову – в виде грядущей «пугачевщины», громящей «культуру».

Все эти непосредственные мотивы являются лишь отражением в сознании различных групп общего мотива: полнейшей неустойчивости созданного господством контрреволюции положения, полного отсутствия жданных и желанных плодов «успокоения» .

Откровенной и определенной целью политики «успокоения» было «отучить» массы от политики.

«Массе некогда и нечего заниматься политикой» – этот постоянный мотив октябризма теперь, однако, осложнен новым и характерным условием. «Массе некогда и нечего заниматься политикой, когда существует хоть какое-нибудь доверие к принятому курсу», – пишет теперь октябристский официоз. А можно ли говорить о «доверии», «хоть о каком-нибудь доверии», когда этот же официоз принужден ставить вопрос: «Революция, господа?» и, отвечая: «Конечно нет» – на одной странице, на другой спрашивает себя: «Куда мы идем? Не к повторению ли уже пережитого однажды страшного государственного краха?»

Октябристская печать подняла крик по поводу речи Маклакова, хотя в этой речи студенческое движение объяснялось – вполне по-либеральному, т. е. пошло, трусливо, полицейски, – провокацией правительства. Усиленным криком октябристы неудачно пытались прикрыть тот бесспорный факт, что речь Маклакова означала острое проявление недоверия к столыпинскому правительству со стороны самого сытого, уравновешенного, спокойного и солидного буржуазного общества.

И как всегда бывает в таких обстоятельствах, недоверие и озлобление тем острее, чем сильнее были надежды, чем больше был оказанный кредит, чем слаще были упования, возложенные на «сильную власть». Г-н Маклаков, на днях еще рассказывавший о том, как он верил г. Столыпину, как во имя этой веры он готов был «простить» или «понять» роспуск I и II Дум, кончил свою речь о студенческом движении настолько недвусмысленным выпадом против этого «компрометирующего дело обновления» правительства, что «Голос Москвы» отметил в своем календаре: «заседание напоминало I и II Думы».

По поведению Маклакова, этого октябристско-кадетского хамелеона, можно судить об октябристско-кадетской погоде. Погода – сумрачная. «Революция, господа?»

Нет еще,