Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Одним словом, в тот вечер, перед тем как ехать на вокзал, собрались Иринины подруги: Таня Володина, Римма (не помню фамилию), Нина — сослуживица — и вот Таня. Потом, как оказалось, Таня Володина и Таня Типунина дружили еще с детского садика, жили по соседству, вот так Таня Типунина и оказалась среди провожающих Ирину. Она вместе с подругами сидела на диване, только чуть углубившись, может, от смущения, может, чтобы лучше наблюдать происходящее. Посидели подруги, сказали Ирине в напутствие добрые слова, что не раз еще встретятся, — заверили и уехали на вокзал.

Второй раз Таня была у нас в новогоднюю ночь. Мы сидели застольем, Андрей с нами, всем было хорошо, вроде с грустью провожали старый год, с надеждой на все хорошее в году наступающем пили более охотно. Вдруг в дверь позвонили, пришли Таня Володина — самая близкая Иринина подруга из всех и до последнего дня, с нею Таня Типунина и вроде еще кто-то и стали приглашать Андрея в их компанию. Я поначалу пыталась отговорить эту затею, у нас все на столе есть, шампанское — тоже, места всем хватит, но Таня Володина, уж чуть на взводе, от Андрея никак не отступалась… И не зря старалась, потому что с этих пор у Андрея с Таней Типуниной началась дружба, проявились взаимные симпатии. Я о Тане знала лишь, что она преподает английский язык в пединституте, что рукодельница, что закончила музыкальную школу, что уже в возрасте, как и наш Андрей, когда не мешало бы подумать о дальнейшем.

С Еленой Ивановной у нас в отношении Тани разговоров не велось вообще, да мы и встречались-то чаще всего на облисполкомовских дачах. У нашей соседки по дому муж работал в обкоме (может, облисполкоме), был прикреплен к этой даче, где семьей мог жить в летнюю пору, а зимой получать «пакет» продуктов. Мы туда прикреплены не были, только уж позже и ненадолго. А тогда Елена Ивановна и Тамара Рудольфовна, как бы между делом, ставили меня меж собой, и нам тоже перепадал «пакет». Здоровались при встречах, говорили о детях, о здоровье — вот, пожалуй, и все.

Таня стала уже бывать и у нас: явятся вечером с Андреем, поздоровается, и Андрей скажет: «Проходи в комнату. Посидим. Куда торопиться?..» Когда разговор зашел о том, чтоб они поженились, мы приняли эту весть как естественную и даже более того — пока не «разбаловались», то есть не надумывали, а потом передумывали, — оба в хорошем возрасте, друг другу нравятся, отчего бы и не пожениться… Но не все гладко шло у них, и я это очень переживала: сначала Татьяне непременно надо было сдавать кандидатский минимум, и они решили, что лучше это сделать сейчас, чем потом. Затем тяжело заболела Елена Ивановна, неизлечимо тяжело. И когда Андрей приехал на машине встретить свою невесту из Москвы, увидел ее такой радостной, такой счастливой. И вдруг она не почувствовала ответной радости, спросила, мол, что случилось? Андрей уклонился от ответа, довез ее до дома, сказал: «Ну, пока», — развернулся и уехал.

А мать Татьяны умерла и уже лежала на столе, в гробу, приготовленная в последний путь.

Срок свадьбы перенесли на 23 августа, и дни эти жили в тревоге, в ожидании не радости, а еще чего-нибудь такого. И тому тоже были основания — у нас тяжело болел дед, и врачи не исключали летальный исход ибо операция вряд ли поможет, если он ее и перенесет, то жизнь его продлится ненадолго… И тогда Татьяна сказала и себе, и жениху своему Андрею, что рок какой-то над нами, и если и 23-го мы не зарегистрируем свой брак, не станем мужем и женой — значит, тому не быть вообще…

Молодых заждались: пока ездили на кладбище, пока в больницу, пока соседи во дворе обступили — поздравляли, а стол накрыт, соблазняет, и Виктор Петрович начал заводиться. Наконец все разместились за столом, молодым даже под ноги цветов побросали, произнесли тост за молодых, кто уже выпил, кто еще не успел. Отец заметил что его сын женится, а выпить не хочет… Мне, мол это не нравится, это не по-сибирски. А Андрей в это время мне объясняет, что пить воздержится, потому что дед в больнице похоже опять «принял» и изрядно, а поскольку его уж за это дело не раз грозились выписать, то, мол не исключено, что придется ехать в больницу и забирать его домой.

Виктору Петровичу показалось подозрительным, что сын не пьет и о чем-то с матерью шепчется, не с ним, а с матерью… и как когда-то в Коле Рубцове, в Викторе Петровиче тоже заговорило «абсолютное безумие» — и вмиг за столом никого не осталось… Иринка, ладно, сообразила, в корзины да в сумку сложила побольше угощенья и бутылок, Таня Володина все унесла домой, там быстро развернули стол и… до позднего часа еще слышались смех, поздравления, песни — свадьба продолжалась.

Виктор Петрович, теперь-то уж что, дело прошлое, время от времени заходил ко мне в комнату, где я сидела одна, не плакала, не стояла у окна в тоске и печали, сидела и даже ничего не ждала, просто была ко всему готова: ударит — стерплю, оскорблять будет, кричать — так не первый раз — стерплю, ну, посуду бить, крушить будет — пускай, ни словом, ни лаской, ни угрозой, ни мольбой — ничем не выдам того, что в душе моей творится и как она черствеет, усыхает от моих горючих внутренних слез — только бы выдержать.

Виктор Петрович заходил не раз и не два: то спрашивал, когда все наорутся на улице и придут домой; то требовал, чтоб Андрей перед ним извинился (а за что?); то, чтоб этого большевика больше в доме не было… Я кивала, что поняла, что большевика этого в доме больше не будет…

Заходил несколько раз Андрей и с беспокойством спрашивал, как, мол, ты тут? Я отвечала, что ничего, сижу вот… А он? — кивал он в сторону кабинета отца. «А он все требует, чтоб ты перед ним извинился…» — «А за что?» — «Не знаю». Тогда он пошел в кабинет к отцу и я слышу:

— Папа, мне, наверное, за что-то извиниться надо перед тобой? Так ты, пожалуйста, извини!..

— Мать! — громко кричит Виктор Петрович. — Ты слышала, сын-то, Андрей-то наш, извинился перед отцом! Молодец! Я этого никогда не забуду! Ты слышишь? Не перед тобой, передо мной извинился! По этому случаю полагается выпить, а? Как ты