Смутное время - Николай Иванович Костомаров

метил на престол, надеялся на высоту своего рода и значение и потому не боялся гнева Шуйского в случае неудачи. Стали на площади кричать против Василия; одни говорили: «Он тайно убивает и в воду сажает братию нашу дворян и детей боярских, и жен их, и детей их убивает; уж их таким образом с две тысячи пропало! И теперь приказал он посадить в воду братью нашу! Мы за это и встали». Патриарх в своей грамоте, писанной впоследствии, извещал, что тогда он спрашивал их: «Кого же именно казнил Шуйский?» Они не назвали имен, а про тех, которых, как говорили, Шуйский приказал бросать в воду, сказали: «Мы послали их воротить; увидите сами, как приведут их». Патриарх уверяет, что это обвинение было ложное; но летописцы вообще согласно повествуют, что Шуйский допускал тайные казни и убийства.

Стали читать грамоту; объяснялось в ней, что царь Василий выбран на царство одной Москвою, а иные города того не ведают.

«Князь Василий Шуйский не люб нам на царстве! – кричала толпа служилых. – Из-за него кровь льется, и земля не умирится, пока он будет на царстве! Хотим выбрать иного царя».

Патриарх сказал: «Дотоле Москве не указывал ни Новгород, ни Псков, ни Астрахань, а указывала всем городам Москва. Царь Василий возлюблен и выбран и на царство поставлен Богом и всеми русскими властями: московскими боярами и дворянами и всех чинов людьми, да изо всех городов при его избрании и поставлении были в те поры многие люди и целовали ему крест всею землею, чтобы ему, государю, добра хотеть и лиха не мыслить. Вы, забыв свое крестное целование, восстали немногими людьми на царя и хотите его без вины с царства свесть; а мир того не хочет и про то не ведает! Вы прежде о той вражде к нам не прихаживали и к нам о том не присылали, и мы не пристаем к вашему совету. А что вы говорите, что через него кровь льется и земля не умирится, так это делается по воле Божией, как Господь сам сказал: восстанут царство на царство и язык на язык, и будут глади, и пагубы, и труси; и теперь нашествие язык и междоусобная брань и пролитие крови совершаются по воле Божией, а не царя вашего хотением».

Убеждения патриарха остановили противников царя. Намек на то, что Москва указывает городам, должен был польстить самолюбию москвичей, и они не пристали к совету городовых служилых людей. Притом же если Шуйский избран был не всею землею, то все-таки не мог он быть низложен иначе как всею землею. С голоса патриарха в толпе начали кричать сторонники Шуйского, что смута против царя делается по наущению литовских людей, что изменники хотят сдать Москву Тушинскому вору. Когда столица была в опасности, надобно было держаться хоть кого-нибудь. Заговорщики, оставшись без поддержки, сами спаслись только бегством в Тушино. Тогда их уехало до 300 человек[707]. В числе бежавших были князь Федор Мещерский и Михайло Молчанов, убийца Федора Борисовича. Они рассказывали, что Шуйский, лежа на земле, едва умолил народ о пощаде и чуть-чуть было не прислали его москвичи к Димитрию в железных цепях[708]. Стрельцы, передавшиеся царику, говорили, будто Шуйский отпросился у народа на три недели сроком, пока придет Скопин со шведами, а Шереметев с татарами[709].

Переметчики тогда друг на друга доносили самозванцу и Сапеге: некоторые уверяли Сапегу, что предающиеся на сторону царя Димитрия делают это с хитростью, по наущению Шуйских.

Царь Василий не унывал и старался возбуждать области, писал и посылал грамоты за грамотами в разные города. За невозможностью пройти из Москвы с грамотами явно посланцы Шуйского вклеивали себе грамоты в лыжи возле лыжных ушей[710], как показывал в Путивле один перебежчик из Москвы. Такие грамоты возились в Галич, Ярославль, Кострому, Устюжну[711], Нижний, Вологду, Пермь и другие города. Всех царь Василий убеждал составлять ополчение и воевать против иноземцев и русских изменников. Грамоты эти были рассылаемы им с ноября 1608 года. Царь не ограничивался одними воззваниями к благочестию и своенародному чувству русскому, но делал распоряжения, сам назначал над ратными голов (так делалось в Вологде[712]), объявлял всем прощение за прежнее, признавал, что если кто целовал крест вору, то это делалось неволею, и обещал за верность дать льготы на многие лета, пополнить разорения и миловать свыше прежнего[713].

Весною дороговизна и недостаток в Москве стали гораздо чувствительнее. До сих пор хотя с затруднениями, но проходили в Москву кое-какие припасы из Рязанской земли, где об этом деятельно и успешно хлопотал Прокопий Ляпунов. В начале апреля в Тушине узнали об этом и послали в Коломну новые силы с боярином Иваном Салтыковым, донским атаманом Беззубцевым и несколькими литовскими ротмистрами[714], чтоб не допускать до Москвы обозов с запасами. Ценность хлеба еще более поднималась. Опять сделалось волнение. Боярин Крюк-Колычев составил заговор убить Василия: избран был для этого день Вербного воскресенья. Но каким-то образом об этом заговоре в пору узнал Василий Бутурлин и донес царю. Боярин Иван Федорович Крюк-Колычев был подвергнут пытке. С ним схвачено несколько человек. Крюк-Колычев выдержал пытку, ни на кого не показал. Его казнили, а прочих только посадили в тюрьму. Заговор не был совершенно уничтожен, и враги Василия выбирали удобный случай извести его. Носились разные слухи: кто говорил, что царя изведут в вешний Николин день, кто говорил, что на Вознесенье его застрелят[715]. По известиям русских летописей, ценность хлеба доходила уже до семи рублей[716]. Эта цифра, быть может, преувеличена, но нет сомнения, что дороговизна была так велика, что вывела из терпения народ. Дети боярские, торговцы и черные люди толпою ворвались к государю и кричали: «До чего нам дожидаться? Хлеб дорогой, промыслов никаких нет, ничего негде взять и нечем купить. До чего это дойдет? Уже нам голодною смертью помирать!» Царь обнадеживал их прибытием Михайла Скопина-Шуйского со шведскими людьми. «Дайте сроку до вешнего Николы! – говорил он. – Увидите, что Москва избавится. А вы, купцы, – говорил им царь, – продавайте жито в одну цену и не поднимайте цен; не прячьте, богачи, хлеба и не губите небогатых[717]».

В самом деле, по известию современника, дороговизны хлеба и усиления голода было причиною, между прочим, и то, что купцы, так же как и во время Бориса, пользовались всенародною бедою и припрятали хлебные запасы, чтобы сбыть их по возвышенным ценам, понемногу выпуская в