«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

слушали лекции Лотмана все пять лет. Он читал нам и древнерусскую литературу, и литературу XVIII века, и начало XIX. Замечу в скобках, что «Введение в литературоведение» в первом семестре первого курса нам читала Зара Григорьевна – и это было введение в науку о знаковых системах. Замечательные, я бы сказала художественные, курсы по лингвистике читал нам Б. М. Гаспаров. А на третьем курсе мы имели счастье посещать спецкурс «Зарочки» по русскому символизму. Редко где в нашей стране в ту пору можно было прослушать такой курс, когда сами слова «символизм» и «декадентство» были разве что не ругательствами.

Из курса по древнерусской литературе мне особо запомнились лекции Лотмана о «Слове о полку Игореве». Несколько часов было посвящено вопросу о подлинности текста, сохранившегося лишь в позднем списке. Помню, как подробно излагались Лотманом доказательства представителей «скептического направления» – Андре Мазона и А. А. Зимина, считавших «Слово» поздней подделкой, мистификацией жуликоватого коллекционера А. И. Мусина-Пушкина. Напомню, что выступление Зимина на древнерусском секторе Пушкинского Дома в 1963 году было воспринято чиновниками от науки как посягательство на святыню, разразился скандал, и репринтное издание доклада было упрятано в спецхран2594, а упоминание имени ученого в науке считалось «неудобным». Но ЮрМих подробно излагал точку зрения Мазона и Зимина, и доказательства казались неопровержимыми. Однако на следующих лекциях все аргументы «скептиков» разбивались еще более весомыми доказательствами подлинности «Слова», которые строились на анализе особенностей языка и менталитета человека Киевской Руси, человека конца XII века, отразившихся в тексте «Слова». Лингвистические доводы о древности языка приводились с отсылками на Р. Якобсона, а из «семантических» ЮрМих, среди прочего, приводил свои собственные доказательства: подробно останавливаясь на понятии нелинейного времени в восприятии человека Киевской Руси2595, а также выявляя иную модель мира в его сознании, частным проявлением которой являлась особая семантика противопоставленных друг другу понятий «честь» и «слава»2596. Оппозиция их иллюстрировалась на письменных источниках Киевской Руси, и прослеживалась в тексте «Слова».

Из древнерусского курса мне еще запомнились лекции о борьбе двух церковных партий XV–XVI веков – «иосифлян» и «нестяжателей». С необычайной художественной яркостью были обрисованы Лотманом образы глав этих направлений, личности двух представителей духовенства того времени – Иосифа Волоцкого и Нила Сорского. При исторической точности описания этих фигур они казались универсальными: воспринимались на фоне вечной борьбы в православии духовного начала с прагматизмом, поборников личной свободной веры и государственников, сакрализующих мирские власти. Однако надо заметить, что поверхностных аллюзий и двусмысленностей Лотман в лекциях не допускал, видимо считая их акцентировку профанацией, историческим дилетантизмом, заигрыванием с аудиторией. Лекции были сугубо научными, требовавшими внимания и напряжения мысли. Помню его сердитую реакцию на наше хихиканье («Коллеги, прошу внимания, кажется, я не сказал ничего смешного») на одной из лекций, когда он выразительно процитировал слова Ломоносова, обращенные к Екатерине II: «Государыня, в Сибири места много» (речь шла не о тюрьмах и ссылках, а о планах освоения сибирских земель). Но, возможно, в какой-то мере такая реакция была вызвана опасением привлечь излишнее внимание со стороны наблюдающих органов.

В этой связи вспоминается забавная история, случившаяся с моим мужем, Альбином Конечным, жителем Таллинна, когда в начала 1960‑х годов, прослышав про лекции Лотмана, он приехал их послушать. За несколько минут до начала лекции он пришел на кафедру, чтобы попросить разрешения присутствовать на занятиях, но на кафедре была только Зара Григорьевна, которая дружелюбно разрешила («Конечно, конечно»). Альбин все же решил подождать около аудитории вместе с группой студентов. Лотман немного запаздывал (это с ним случалось, когда лекции начинались в утренние часы) и потом как метеор вбежал в аудиторию, Альбин и студенты вбежали вслед, и лекция тут же началась. Альбин время от времени чувствовал на себе настороженный взгляд Лотмана и после лекции подошел к нему извиниться, что не испросил разрешения. ЮрМих выразил неудовольствие и довольно жестко заметил, чтобы в следующий раз такого не повторилось. Через десять лет, когда я познакомила Альбина с ЮрМихом, муж напомнил профессору эту первую встречу, и в качестве оправдания и объяснения мы услышали историю, случившуюся с ним самим, которая давала представление об условиях, в которых работала советская профессура. История была следующая.

Вернувшись с фронта, Лотман восстановился на филфаке ЛГУ и ревностно стал посещать все занятия. Его старшая сестра Лида уже защитила диссертацию на этом же филфаке. Как-то они встретили на Невском проспекте (где тогда проживало все семейство Лотмано́в) Бялого, старшего коллегу и в прошлом научного руководителя Лидии. «Григорий Абрамович, хочу вам представить моего брата Юру!» – произнесла Лидия Михайловна, и в этот момент с милейшим Г. А. случилось нечто странное, он схватил руку ЮрМиха, стал ее долго и лихорадочно трясти и жать, повторяя: «Брат… какое счастье». Наконец, все разъяснилось. ЮрМих уже тогда отрастил усы, а на лекции сидел за первым столом в солдатской гимнастерке, так как другой одежды у него не было. «Я давно заметил этого человека, который сидит за первым столом на моих лекциях, внимательно слушает и все записывает. А так как внешний вид вашего брата… хм… ну сами понимаете, то я перестроил лекции: мне давно надо было читать курс по Достоевскому, а я все гоню и гоню Чернышевского!»

Из лекций по XVIII веку мне больше всего запомнились лекции о Н. И. Новикове, где опровергалось бытовавшее в советской филологии тенденциозное представление о «двух» Новиковых: Новикове-просветителе, молодом и прогрессивном, и о позднем Новикове – «мракобесе», масоне и алхимике. ЮрМих убедительно доказывал предвзятость и примитивность этого противопоставления, показав, что между русским масонством и просветительством (в частности, просветительством французским) существовали сложные диалектические отношения. Возможно, лекции по Новикову мне запомнились еще и потому, что именно этой осенью 1968 года (на моем втором курсе) в Тарту состоялась конференция, посвященная 150-летию со дня смерти Н. И. Новикова, и ЮрМих сделал на ней блистательный доклад. Помню, как после доклада ко мне подошел Илья Захарович Серман2597 и сказал: «Ксана, а вы понимаете, у какого великого ученого вы учитесь? Обязательно конспектируйте все его лекции». Слова эти контрастировали с комическим высказыванием приехавшей на конференцию его коллеги, Галины Николаевны Моисеевой, которая куафюрой и комплекцией парадоксальным образом смахивала на карикатуру Екатерины II. После доклада она поднялась на кафедру и в некоторой восторженной ажитации воскликнула: «Юрий Михайлович! Ваш доклад был настолько необычным, настолько интересным, что я просто ничего не поняла!»2598

Что касается начала XIX века, то, кроме обязательных лекций, эта эпоха освещалась дополнительно на спецкурсах Лотмана. Наш выпуск прослушал спецкурсы по Карамзину, Пушкину и замечательный двухлетний курс по Гоголю, который как бы продолжал программный лекционный курс, завершившийся пушкинской эпохой. По сути дела, это была законченная монография о творчестве Гоголя. Очень жаль, что ЮрМиху, как и его учителю Г. А. Гуковскому, не удалось подготовить и издать эти лекции в виде монографии.

Лотман читал у нас также анализ поэтического текста и текстологию. Возможно, курс по текстологии был оформлен как отдельный спецкурс, но может быть, предварял собой спецкурс по Пушкину – я точно не помню. Во всяком случае, он строился на пушкинском материале. Сначала ЮрМих излагал историю разных способов подачи черновиков Пушкина, которая была представлена как полемика между ранней академической пушкинистикой, завершившейся известной монографией Модеста Гофмана2599, и новым подходом к подаче рукописей в работах замечательной плеяды текстологов 1920–1930‑х годов, участников юбилейного академического издания Пушкина. Гофман, поставивший вопрос о «каноническом» тексте и утверждавший, что «систематическое изучение рукописей Пушкина еще не началось», справедливо указывал в качестве основного порока старой пушкинистики злоупотребление конъектурами, когда издатели вставляли недостающие слова и строки в незавершенные наброски из более ранних черновиков. Гофман