Уральский следопыт, 1982-03 - Журнал «Уральский следопыт»

– Лови! Имай его! – орали они.

Крики их становились все глуше и скоро совсем замолкли. Есаул не последовал за ними, а, горяча коня, нетерпеливо крутился на дороге и все хватался рукой за левое бедро, видно, выстрел угодил ему в ногу.

Появились ловцы не скоро и не без улова. Двое взмокших казаков, держа за запястья и вывертывая руки в ключицах, вели меж собой маленького оборвыша с площади, третий за ними нес дробовик.

– Эге, – сказал Семенов, выйдя на дорогу и вертя в руках ружьецо. – А попенок-то даве, как уезжать, вот убивался… Где да где тятькин подарок… А оно вона как обернулось!

Терех медленно сполз с коня и, припадая на подшибленную ногу, с жутким видом приблизился к парнишке. Ждали, что малец взвоет, бросится бухать головой в ноги есауловы. Но тот держал глаза опущенными и громко сопел, пот выступил у него на лбу, да не мог он унять прыгающие губы.

Чертом надвинувшись на малого, Терех огромной, изуродованной в сече лапой хватанул его за подбородок и вздернул вверх. Глаза мальчишки были холодны, сухи, и если брызнули из них на есаула, то не слезы мольбы и боли, а ненависть, да такая, что есаул поежился. Рванул за ворот своего маленького враженка – и расползся надвое сопревший малахай, и зарябило в казачьих глазах от полосатого морского тельника, облепившего узкую детскую грудку…

– Ну вот, господа казаки, – сразу как-то успокоившись, торжественно произнес Терех, – еще с одним Федоркиным встренуться нам довелось! Разве что калибр не тот…

Изумленные казаки загалдели…

Как пузатый собор, сложенный из крупных кусков несвежего, бурого мяса, возвышалась над Федоркиным Винькой брюхатая туша казачьего офицера.

– Везуч гад! – сдавленно выкрикнул мальчик. – Везуч! Не то б давно тебе карачун вышел, контра!

Ткнул по-медвежьи в грудь маленького Фе-доркина есаул, и пал тот на песок плашмя. Но ни секунды не пролежал парнишка на земле, словно ветер поднял его и бросил вслед уже подходившему к лошади есаулу. Пока расчухали неладное запаренные погоней казаки, волчонок клыками впился в руку офицера. Удар сапога на этот раз оказался едва не гибельным для мальчишки, он упал и больше не двигался.

Татарчук Маратка, холодный и молчаливый, как оловянный солдатик, вдруг озлился и ощерился усатым ртом:

– Собакин морда! – выругался и попросил: – Батка, дай он мне. Я знай, Как нада, читоб щенка мягкий стал…

Подбежал Маратка к поверженному мальчишке и с изуверским удовольствием на желтой роже стал крутить, винтом выворачивать его правое ухо, потягивая вверх и приговаривая:

– Подвигай маленько языкой, малыпка… Скажи, пожалустай, какой-такой дядя тобя научил плохо?

Отворил заволокшиеся мутью глаза Винька, сплюнул на сторону кровавую слюну.

Есаул, уте сидя в седле и отирая тряпицей окровавленную руку, обронил глухим голосом, слегка скривив губы:

– Семенов, возьмешь гаденыша… Спрошу! Бородатый урядник вытянулся. Но мальчик начал биться у него в руках и боднул головой в живот. Пришлось дьяволенка перевязать: играючи, будто тюк, бросил Семенов пленника поперек коня… И снова конные загарцевали по дымящейся пылью дороге, увозя на этот раз с собой преважную добычу. Зол, ярится пуще прежнего есаул, зубами скрипит, так, что и казакам страшно. В голове его новая забота: «То ль научен кем? То ли самостийничает Федоркин-малый?»

Но по приезду не пожелал возиться со щенком есаул, пораненную крупной дробью ногу раздуло, и, сойдя с коня, он подымался на крыльцо своего штаба раскорякой.

Двое казаков, оба рослые и здоровенные дяди, повели маленького пленника по коридору школы в поисках места, куда бы можно было его впихнуть и до поры запереть крепко-накрепко. Казаки были столь велики ростом и широки в плечах, что мальчишку меж них не было видно.

Места не находилось. Была в школе одна кладовка, надежное место, да вот беда – хранились в ней кой-какие припасы съестные. – И лодевать-то тебя некуда, – ворчливо заметил один из охранников.

Вышли из школы. Тут на глаза бородачам попался неказистый сарайчик на заднем дворе, они его обследовали недоверчиво, и тот, что постарше, качая головой, заключил протяжно:

– Убегнет! Чтоб меня черви слопали, убег-нет…

Но все же втолкнули мальчишку в сарай и еще раз обошли кругом, выстукивая коваными сапогами стены, пробуя на крепость его старые толстые горбыли…

Эта сараюшка была известна Федоркину, было в ней темно и пахло березой – березовые дрова до половины заполняли новоиспеченную его кутузку. Охапка соломы, помет на земляном полу говорили, что раньше здесь вместе с дровами держали овец, может, даже из хозяйства Винь-киного доброго знакомца – истопника Петровича.

Похрупал Федоркин-меныной оказавшимся за пазухой сухарем, изладил место для спанья на соломе, повозился маленько – нет, сон не брал его, болел бок – сильно жахнул гадина есаул. В животе бурчало, губы и рот спеклись, страшно хотелось пить, и, как нарочно, всплески недалекой речки разжигали это желание.

Отуманился мальчик думкой о доме своем. Пришли на память добрая мамка, отец родной…

Федоркин-старшой был рослый, мосластый мужик, широкоспинный, с руками длинными, клешнятыми, и на левую ногу хром. Он в восемнадцатом воротился с флота, попав иод разрыв германского снаряда, долгое время валялся по госпиталям и вот, чиненый-перечиненньтй, вышел подчистую.

Первое дело – по дому озаботился, подопревшее бревешко, другое в избе заменил, крышу, горожу поправил и с жадностью оборотился к кузне. Подкрепил подмытую ливнями # каменную стену, долго возился внутри кузни, раздул горн и взялся за привычное ремесло.

С фронта Федоркин принес оружие и пачки трепаных газет, на сходках кричал до хрипоты и все тянул своих деревенских за большевиками. Чем хороши были «большаки», он не мог землякам растолковать в тонкостях и твердил одно, что все они за полную справедливость – с ними деревня будет сыта и в сохранности. В подкрепление своих речей он помногу рассказывал о неком Шурке Стрепетове, черномазом пехотинце, с которым лежал в госпитале и имел долгие, душу разворачивающие беседы.

– Ну и парень… Парень-гвоздь! – не уставал восхищаться им матрос и бесповоротно верил, что такой человек не мог стоять за никчемное дело…

И кто знал, что лихо учинится однажды на деревне…

Пальба застала Виньку на озерке за рыбалкой. Бросив все, он припустил в деревню. Стреляли уже реже, и, как успел приметить Винька, одиночные выстрелы били из их избы, а с дюжину вооруженных карабинами людей в папахах и казакинах, таясь за углами соседних изб, пуляли в ту сторону и перебегали поближе…

Когда Винька, захлебываясь в глухом реве,