Последний пионер - Шимун Врочек

конденсатор: гаснут одни лампочки и загораются другие, вместо красных – синие и зеленые. Вот это уютное щелканье – мои счастливые звуки для Нового года. Когда все уже будут спать, я буду лежать перед елкой на полу и смотреть на окна этого далекого домика в заснеженном лесу.

После домика я ставлю Деда Мороза – он старый, с ним нужно осторожно, но очень крутой. У него белая шуба из тонкой бумаги, наполненная ватой, ватная борода и шапка и большой мешок с подарками. Белая шуба с бледными от времени голубыми узорами. Рядом ставлю Снегурочку. Еще у нас есть сани Деда Мороза, но они маленькие, не в масштаб, поэтому я ставлю их чуть в отдалении, словно Дед вышел из саней и прошел немного на нас, зрителей. Вдалеке за окнами дует морозный ветер. За окном чернота. Северный день в Вартовске очень короткий, часов пять, а если еще вьюга или снегопад, то света, почитай, совсем не бывает. Но сейчас вечер, поэтому темнота чернильная, настоящая, даже немного зловещая, как у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»… или в «Вие». Или как у Джека Лондона в «Белом клыке», когда совсем рядом, за границей светового круга от костра, бродят невидимые волки. Голодные и злые.

И только огоньки дома с красной крышей и разноцветная гирлянда на елке отгоняют этот мрак. Потому что добро и хорошие люди всегда побеждают зло. Всегда. Это был краеугольный камень моего детского мировоззрения. Даже если хорошие люди умирают, как Бонивур или Спартак… или как лейтенант Шмидт и матросы крейсера «Очаков»… Добро все равно победит. Это как Данко из рассказа Горького, который держал на ладони свое горящее сердце и освещал другим путь во мраке.

Я смотрю на огни, и у меня уже новогоднее настроение. Новогоднее настроение, по-моему, – это не безудержное веселье (хотя и оно, конечно, тоже должно быть). Это светлая печаль мальчишки, глядящего на окна домика во мраке бесконечной ночи. Домика с красной крышей, где тебя всегда ждут.

Ждут самые добрые и веселые люди. Самые родные и близкие.

Пусть даже некоторых из них давно уже нет в живых… Они все равно держат огонь зажженным. Для тебя.

IV. Любоффь и танки

Дед Гоша рассказывал, как его приезжали снимать с телевидения. Как раз на золотую свадьбу. В общем-то, снимали их обоих – и деда, и бабушку, – но бабушка перед камерами превращается в Хозяйку медной горы – замирает, как малахитовая. А дед нет. Дед органичный и прекрасно себя чувствует. Правда, на вопросы отвечает только на те, на которые хочет. К тому же он глуховат, так что не факт, что он точно услышал, о чем журналисты его спросили. Но это не важно.

Дед рассказывает: они меня спрашивают, как вам удалось сохранить такую крепкую семью? Сколько лет прошло. А я говорю: жену свою надо любить крепко. И все. Смеется.

– Любить надо, и все. Ясно тебе?

Я говорю: ясно.

– Я бабушку твою встретил – у нее тогда волосы были белые-белые. Красивая девка, – говорит дед. – Косы – толстущие, длинные.

И заканчивает победно:

– Вот за косы я ее и полюбил!

Человек в тысячу километров

Я бы, конечно, хотел быть как мой дед Гоша.

В Кунгуре несколько заводов огромных было: машзавод, моторный, ремонтно-механический, там трактора ремонтировали. Сейчас почти ничего не осталось.

А в советское время тысячи людей работали. Когда перерыв на обед, все рабочие идут по домам борщ хлебать или щи, а после обеда – огромный поток людей в синих спецовках, в рабочих комбинезонах, испачканных маслом и копотью, местами прожженных, движется в сторону заводов. Там они напротив высились, через дорогу – МРЗ, моторно-ремонтный, и РМЗ, ремонтно-механический. Вся улица от края до края заполнена, как живая река.

Помню, лето, тополя стоят в пуху. Улица Свободы обсажена огромными тополями – им потом даже ветки спиливали, чтобы пуха было меньше. Белый пух под ногами, в оплывших после дождя канавах – белым ковром, и кружится в воздухе. А люди идут. Из боковых маленьких улочек, там, где частные дома, вливаются в этот поток человеческие ручейки.

И дед Гоша идет в этом едином потоке. И как-то все радостно, по-настоящему. Рабочий человек шагает, хозяин этого мира, на достойную работу. Я представлял, что вырос и тоже в синем комбинезоне, в таком же, как у деда, промасленном берете сварщика иду на завод. Плечом к плечу с дедом. Я часто с ним маленький ходил до завода, до проходной. Сначала дед приходил на обед, мы садились за стол. Мы с дедом обедали, солидно хлебали горячие щи, у меня даже затылок взмокал, ели вареную картошку, пили кислый домашний квас огромными кружками, а потом вместе шли на работу. И я видел, как к деду подходили люди, уважительно здоровались и перешучивались с ним. «Георгий, здоро́во! Как жизнь?» – «Да живем помаленьку», – отвечал дед. Кто-нибудь спрашивал, глядя на меня: «А это кто, внук?» И дед отвечал: «Старший, Славкин. Начальник мой будет». Люди смеялись, но по-доброму. «Начальник деду будешь?» – спрашивали меня. А я страшно смущался и не отвечал. Мне казалось это неправильным. То есть это же мой дед Гоша, он тысячу километров ростом! Он выше всех и умнее. Он настоящий великан. Как я могу ему быть начальником?

Вот рабочий – это да, как дед. А начальник в костюмчике, толстый, запыхавшийся, с галстуком и портфелем, как в журнале «Крокодил». Кто хочет стать начальником? Да никто! А рабочий – это звучит гордо. Почти как летчик и космонавт. Или солдат.

Конечно, я знал, что есть люди сильнее деда (эти силачи из телевизора, которые штанги тягают по сто килограмм) и умнее (все эти ученые и изобретатели). Но нет никого крепче и надежнее. И если враги нападут на нас, то упрутся в деда, как в каменную стену. И отступят. Потому что у меня дед – танкист, командир танка Т-34. А рядом буду стоять я, плечом к плечу. И все люди, что идут сейчас на завод, встанут рядом с нами.

А если штатовцы[12] высадят десант, мы с дедом проберемся к памятнику у Гостинки, где стоит старый военный Т-34, и заведем его. Я знаю, это можно сделать. Дед сядет за рычаги, а я буду заряжать и стрелять. Мы и Максю возьмем в экипаж, он серьезный и упрямый, и Юрку