Вкус чтения тысячи томов - Цзи Сяньлинь

не встречается тягостных многочисленных повторений, характерных для буддийских канонов, у него несложная грамматика. После двух семестров я вдруг передумал и решил взять в качестве второй дополнительной специальности славянские языки. Правила, принятые в университетах Германии, предписывали для получения этой второй дополнительной специальности выучить два славянских языка, и я выбрал русский и сербохорватский.

Преподавателем русского языка оказался немец, прежде живший в России. Говорил он на русском как на родном. Его методы обучения ничем не отличались от приемов прочих немецких педагогов – то же сталкивание студента в воду. Мы занимались русским два раза в неделю по два часа. Всего за один семестр – несмотря на то, что в Германии они короткие, – мы смогли осилить учебник русского, куда входили лексика, грамматика и простые разговорные упражнения, и прочесть рассказ Николая Гоголя «Нос». Когда я только приступил к чтению рассказа, знаний по грамматике у меня было мало, и постоянно приходилось рыться в словаре. Часто там находилась только первая часть слова, вторая же часть оставалась мне непонятна из-за изменений в окончаниях, ведь слова имели склонения или спряжения, в которых я совершенно не разбирался. Иногда я целое утро тратил на разбор всего двух строчек из рассказа. Не передать, насколько это было мучительно. Не иначе как чудом, будто во сне, я все-таки прочитал «Нос» за семестр, чтобы в следующем приступить к чтению пьесы Антона Чехова «Дядя Ваня». Разумеется, она далась мне уже гораздо легче.

Сербохорватский язык нам преподавал сам декан факультета, профессор Браун. Изучив простейшую грамматику, мы сразу приступили к чтению текстов. После опыта с русским я не расставался со словарем. Конечно, эти языки родственные, но сербохорватский имеет одну интересную особенность, которая отличает его от других европейских языков: восходящее и нисходящее ударение. Этот язык я выучил ровно настолько, сколько требовалось для сдачи экзамена. Большого интереса он у меня не вызывал, и после двух семестров его изучение для меня завершилось.

Санскрит был моей основной специальностью, и на его изучение следовало отдать все силы. Как я уже говорил, профессор Вальдшмидт придерживался типично немецкой методики обучения. В качестве пособия мы использовали прекрасный учебник Адольфа Фридриха Штенцлера[48] – не слишком объемный, но весьма информативный. Грамматика санскрита известна своей сложностью, некоторые ее правила кажутся запредельно диковинными. Конечно, их не формулировал один конкретный человек, они выкристаллизовывались в процессе исторического развития и позже были разъяснены с помощью инструментов сравнительного языкознания. Штенцлер, проделав весьма непростую работу, смог в тоненьком учебнике грамматики представить основные принципы устройства санскрита. Первая часть книги содержала правила, вторая – упражнения с указанием соответствующей главы из грамматики. По указанию профессора Вальдшмидта мы самостоятельно изучали то или иное правило, а потом на уроке выполняли упражнения на его закрепление. Во втором семестре мы начали читать «Сказание о Нале» из «Махабхараты»[49] – как я слышал, такая методика обучения практикуется во многих университетах Европы и Америки.

На старших курсах уроки санскрита стали называть «семинарами», на этих занятиях мы читали древние буддийские свитки, найденные при раскопках в Синьцзяне. Также профессор задавал нам перевод какого-либо произведения на санскрите, к чему следовало предварительно подготовиться дома. Система семинаров на первый взгляд может показаться заурядной, но в действительности это отличный способ подготовить студента к будущей исследовательской работе. Например, читая древние буддийские свитки, мы учились понимать фрагменты текста, упорядочивать и толковать их, а также постигали тонкости системы знаков препинания.

Изучение пали шло отдельным курсом, но подход профессора был таким же – он не объяснял даже самую базовую грамматику. Нам предлагался какой-либо буддийский канон, написанный на пали, например «Дхаммапада», и мы сразу приступали к чтению, а все грамматические вопросы, закономерности фонетического изменения, а также лексические вопросы решали самостоятельно.

К третьему курсу я уже определился с темой докторской диссертации, но в то самое время началась Вторая мировая война, и профессора Вальдшмидта призвали в армию. Его заменил старый профессор Эмиль Зиг, который прежде работал в университете, но по возрасту вышел на пенсию. Ему было почти восемьдесят лет, однако он держался бодро, был доброжелателен и располагал к себе. Видимо, возможность вновь преподавать его очень радовала. При нашей первой встрече он объявил, что за свою жизнь изучил три вещи: «Ригведу», древнюю санскритскую грамматику и тохарский язык, и теперь хочет всему этому обучить меня. Кажется, он решил, что я непременно соглашусь. В его речи даже не звучало вопросительной интонации. Так моя судьба и решилась.

В то время в мире широкое распространение получили «левые» идеи, влиянию которых подверглось абсолютное большинство людей вне зависимости от уровня их образования. В особенности это касалось университетского сообщества, где лекции по любому предмету в той или иной степени приобретали политическую окраску, а порой превращались в прямую пропаганду агрессии и экспансии. Конечно, Эмиль Зиг не мог быть в стороне от этих тенденций и, вероятно, взялся учить меня также во имя интересов своей родной страны и проводимой ею политики. Но разве ученые империалистических государств всегда непременно должны служить этой политике? Думаю, нет. Иначе почему тогда пожилой профессор Зиг решил передать свои знания молодому человеку из чужой страны?

Моя учебная нагрузка была тогда уже довольно велика, и мне не хотелось браться за что-то новое. Однако, видя искренность старика, я уступил и изо всех сил старался не разочаровывать его. Авторитет профессора Зига в мировом научном сообществе был очень велик. Он часто получал письма от исследователей тохарского языка со всех концов света и на каждое отвечал с неизменным энтузиазмом, искренне и не пытаясь ничего утаить; одним из тех, кто состоял с ним в переписке, был американец Лейн[50]. Многие молодые ученые стремились стать учениками Эмиля Зига, но удавалось это далеко не всем, я, кажется, уже упоминал, что вместе со мной учился бельгийский профессор Вальтер Куврёр. По моим наблюдениям, господин Зиг считал науку общечеловеческим достоянием, а мировая экспансия мало его заботила. Вероятно, поэтому он и решил передать мне, иностранному студенту, все накопленные им знания и исследовательский опыт. За докторскую диссертацию и устные экзамены я получил довольно высокие баллы, и господин Зиг старался хвалить меня при каждом удобном случае. Подобное отношение оказало на меня огромное влияние и определило то, как я и сам впоследствии стал относиться к своим собственным студентам. Сейчас я уже старик, и мне известно, как важна поддержка для тех, кто только начинает свой путь. Мне хочется верить, что я могу ее оказывать, ибо только в этом случае я буду считаться достойным учеником своего