Джордж Харрисон. Битл поневоле - Филип Норман

менее заметного соло-гитариста в надежде выучить что-то новое; например, за легендарно юного Джеймса Бертона, чьи изящные кантри-брейки оживляли в остальном совершенно пресные поп-синглы Рики Нельсона, или за Дуэйна Эдди, предпочитавшего басовые струны, металлический, реверберирующий саунд которых иногда напоминал мощно усиленный собачий лай. Даже Берт-Начни-играть-за-один-день-Уидон заслуживал прослушивания – эксплуатируя моду на соло на басовых струнах, он выступил с вежливой версией “Guitar Boogie Shuffle” Артура Смита.

Но больше всего Джорджа привлекал Карл Перкинс, автор бессмертных “Blue Suede Shoes”, хотя чувствовалось, что Карл уже немного староват для этой среды: квадратная челюсть, залысины и странно изнеженные пассажи на слишком маленькой гитаре. Песни, которые он писал для себя, – “Glad All Over”, “Matchbox” и “Honey Don’t” – совершенно не были похожи на обычный обжигающий саунд Sun Records: скорее игривые, чем провокационные, и полные необычных образов (“Ну, сижу я тут и думаю – поместится ли моя одежка в спичечный коробок”).

Хотя эти песенки были соблазнительно просто устроены, в них частенько попадались каверзные аккорды – какая-нибудь непонятная нона или секста, с которыми ни Джон, ни Пол никогда прежде не сталкивались, но которые Джордж подбирал практически мгновенно.

Рок-н-ролл, возможно, и “закончился” где-то там еще, но в Ливерпуле он надежно закрепился среди доков и пакгаузов, вымощенных булыжником улиц и имперских памятников, роскошных банковских зданий и элегантных георгианских рядных домов, величественных церквей, сложенных из песчаника, поднадоевших “бомбовищ” и великолепных викторианских пабов – а вскоре року предстоит смешаться с мутными водами самой реки Мерси.

Десятки вчерашних скиффл-групп, игравших чисто ради забавы, превратились в полупрофессиональные рок-н-рольные команды, утратившие всякий след прежней самодеятельной простоты. Почти все они отдавали дань Клиффу Ричарду и Shadows: все в одинаковых костюмах из блестящей ткани, рубашках с рюшами и небрежно повязанных галстуках-бабочках. Названия этих групп прославляли Америку, которую большинство их участников видели только в кино – Karl Terry and the Cruisers, Johnny Sandon and the Searchers, Kingsize Taylor and the Dominoes – с периодическими экзотическими вкраплениями вроде Cass and the Cassanovas, Faron and his Flamingos или Remo Four (в последней играл Колин Мэнли – гитарная звезда “Инни”).

Они по-прежнему называли свою музыку “рок-н-роллом”, хотя их репертуар уже вышел за пределы ограниченного наследия Литтл Ричарда и Джерри Ли Льюиса, обогатившись R&B, кантри и блюзом, которые обычно прибывали в Ливерпуль в саквояже какого-нибудь “кунард-янки”. А вместо церемонных танцулек под Shadows на их концертах воцарялся типично ливерпульский угар, нередко подогретый заранее в одном (или в нескольких) из тех самых великолепных викторианских пабов.

Самым выдающимся шоуменом из них, без сомнения, был Алан Колдуэлл, брат Айрис, бывшей подружки Джорджа; теперь он взял себе сценическое имя Рори Сторм, а своих Ravin’ Texans переименовал в Hurricanes. Белокурый и сложенный, как бог, Рори к тому же обладал незаурядными атлетическими способностями, которые давали ему уникальные преимущества; во время шоу он мог вскарабкаться на высокую стену клуба или, облачившись в плавки из золотой парчи с металлической нитью, прыгал с вышки в один из общественных бассейнов, которые в то время тоже служили концертными площадками. Прыжок, тройное сальто, плюх! – и триумфальное появление на поверхности под бравурный финал “Whole Lotta Shakin’ Goin’ On”.

Одновременно с Рори Стормом на музыкальном горизонте Ливерпуля появилось еще две новых идентичности. Во-первых, обожающая сына Вай Колдуэлл переименовала семейный дом в “Стормсвилл”. А во-вторых, барабанщик Hurricanes Ричи Старки, парень с грустным лицом из сурового района Дингл, одержимый броскими кольцами и вестернами, решил отныне называться Ринго Старром.

Пожалуй, наименьшее значение из всего этого множества групп, облаченных в одинаковые приталенные пиджаки, имел квартет, все еще известный под названием Quarrymen и состоящий из Джона, Пола, Джорджа и барабанщика Колина Хэнтона – последнего уцелевшего из первоначального состава. Группы, стоявшие выше в иерархии, могли себе позволить автомобиль, чтобы доставлять на концерты барабанную установку, но Quarrymen приходилось довольствоваться автобусом, заталкивая барабаны Хэнтона на багажную полку под лестницей даблдекера.

Хэнтон выглядел даже еще более юным, чем Джордж – настолько, что всегда ходил в паб со свидетельством о рождении, чтобы доказать, что он достаточно взрослый для выпивки. При этом у него единственного из Quarrymen была постоянная работа и вся прилагающаяся к ней серьезность среднего возраста. Еще в художественном колледже он чувствовал, что остальные отлично обходятся без него на репетициях, а сейчас злился на Пола, который уже овладел ударными не хуже, чем гитарой или фортепиано, что тот постоянно придирается к его игре.

Ситуация быстро дошла до точки кипения после того, как Гарольд Харрисон договорился о выступлении Quarrymen в субботу вечером в автобусном клубе на Финч-Лейн, где он был председателем комитета по развлечениям, а Луиза вела класс бальных танцев. Гарольд также пригласил на шоу директора местного кинотеатра в расчете на то, что тот в дальнейшем предложит парням работу.

Первый из двух сетов прошел хорошо, но в антракте прозвучали роковые слова: “Для каждого из вас, парни, найдется пинта у стойки”. Первая пинта потянула за собой другие, и в результате второй сет превратился в бессмысленный хаос. Родители Джорджа были публично опозорены, и после взаимных обвинений по дороге домой Колин Хэнтон со своими барабанами выскочил из автобуса на остановку раньше и больше никогда не вернулся.

Тем не менее наличие барабанщика, пусть даже такого посредственного, как Хэнтон, было обязательным признаком любой настоящей рок-н-ролльной группы, а заменить Колина, казалось, было невозможно. Вряд ли хоть один достойный – “стоящий морковки”, как говорят в Ливерпуле, – музыкант вступил бы в группу, состоящую из студента художественного колледжа и двух школьников, и вряд ли хоть один организатор достойных концертов заинтересовался бы группой, состоящей из трех гитаристов. Джон и Пол пытались выкручиваться, отвечая на неизбежный вопрос об отсутствии у них ударника, нахально заявляя: “Ритм – в гитарах”.

Почти так же им мешало название Quarrymen, которое в эпоху, когда все уважающие себя группы назывались “Такой-то and the Такие-то”, выглядело каким-то динозавром. В тех редких случаях, когда предстоял концерт, они пробовали различные варианты. Один раз они попробовали смешать в названии собственные имена – JoPaGe 3, – но им сказали, что это похоже на марку моющего средства. В другой вечер, когда они случайно оказались в разных – но одинаково ярких – рубашках, они назвались Rainbows (“Радуги”).

Несмотря на фиаско в автобусном клубе, семья Джорджа делала все возможное, чтобы подбодрить трио, вновь ставшее безымянным. Когда его старший брат Гарри женился, Джорджу сказали, что он может привести Джона и Пола на свадебный банкет “попрактиковаться на гостях”, как выразился Гарри. На знаменитом фото все трое запечатлены во время этого выступления: Джон – непривычно элегантный, в пиджаке с жилетом,