Под завесой страха - Самия Шарифф

хочешь все испортить? Успокойся и возьми себя в руки. Хоть раз поступи как взрослая. Дай нам насладиться таким долгожданным днем, и, когда ты покинешь нас, мы сможем, по крайней мере, сохранить о тебе хорошие воспоминания.

— Мне страшно жить далеко отсюда в одном доме с человеком, которого я не знаю.

— Послушай меня, — сказала мать спокойным голосом. — Сейчас я тебе все объясню вот на каком примере. Перед тобой две тарелки: одна из них наполнена супом, приготовленным твоими родителями, а в другой — жаркое из говядины, и ты не знаешь, кто его приготовил. Какую из тарелок ты выберешь?

— Я выберу ту, которую мне приготовили вы, посейчас речь не идет о супе или жарком. Речь идет о моей жизни! Неужели она для вас ничего не значит?

— Самия, не упрямься, — повторила мать с нетерпением в голосе. — Ты уедешь с ним. Мы тебе выбрали не палача, который потащит тебя на плаху. Я сама не была знакома с твоим отцом до самой брачной ночи, но я же не умерла. Посмотри, какую жизнь я сейчас веду! Уверена, что твоя жизнь будет совсем как моя. Мужа тебе выбрали мы, поэтому, если когда-нибудь Абдель доставит тебе неприятности, мы будем рядом, чтобы в случае необходимости помочь тебе. Ради всего святого, не позорь нас перед гостями! И, пожалуйста, улыбайся.

Я осталась наедине со своими слезами.

В какой-то момент возгласы «ю-ю-ю» стали еще более многоголосыми и пронзительными.

Тетя моей матери объявила, что явилась ханайя, чтобы произвести окончательную роспись хной.

Ханайя — это женщина, которая украшает невесту, разрисовывая ее; в Алжире это своего рода эмблема невесты. В течение трех дней ханайя продолжает делать роспись, сопровождая невесту повсюду, куда бы та ни пошла. Красящим порошком она наносит рисунки на руки и ноги будущей невесты. Чем гуще хна, тем дольше держится цвет. Он символизирует святость, и только самые близкие из гостей имеют право притронуться к этому талисману.

Я никогда не любила хну, а в этот день она нравилась мне еще меньше. Мне казалось, что меня метят, будто скотину. Мне хотелось бы стать мерзкой и отталкивающей, чтобы меня отвергли. Стоило мне подумать о женихе, как в животе тут же начинались спазмы.

Слова ханайи снова вернули меня к действительности.

— Что-то ты неважно выглядишь! — воскликнула эта великая артистка. — После росписи и эпиляции пойдем к Амире — лучшей парикмахерше страны. Откровенно говоря, моя девочка, мне редко случалось видеть такую пышную свадьбу, как твоя. Все наряды выбраны с большим вкусом. А что ты сделаешь со своим свадебным платьем после церемонии?

— Понятия не имею. — Я пожала плечами. — Спросите у моей матери, ведь это она его покупала.

— Если возможно, мне бы хотелось купить его для своей дочери. Надеюсь, ей повезет так же, как тебе. Можешь мне поверить: то, что с тобой сейчас происходит, просто исключительно!

Для меня же это было исключительным невезением. Я бы отдала все на свете, лишь бы родиться в другой стране и в другой семье.

Настало время делать полную эпиляцию.

На теле мусульманской невесты не должно быть ни единого волоска за исключением бровей, которые выщипывают, добиваясь ровной тонкой линии. По традиции эпиляция должна производиться с помощью воска.

Я никогда не проходила этой процедуры раньше, поэтому мастерица, которая собралась мне ее делать, предупредила, что такой способ может оказаться болезненным. Оказался, да еще как! Я заливалась слезами. Что их вызвало — боль от эпиляции или печальная судьба, которую я оплакивала? Этого я и сама не знала. В довершение всего мастерица смеялась над моими страданиями!

Осмотрев результат ее трудов, мать осталась недовольна.

— Ты сделала ей слишком тонкие брови, — заметила она. — Не знаю, понравится ли это ее отцу.

— Послушай, — возразила присутствующая при процедуре ханайя, — ее отцу пора ослабить поводок, ведь дочка уходит к мужу. Будь я проклята, если ее муж не любит тонкие брови!

Они обе рассмеялись. Я была здесь, рядом с ними, будто марионетка, которая покачивается на ветру.

— Теперь настало время сделать прическу и макияж. Вы едете с нами, госпожа Шарифф?

— Нет, ее сопроводят двоюродные сестры; мое место здесь. Сейчас передам вам покрывало Самии и предупрежу шофера.

Наступил полдень, а я еще ничего не ела и чувствовала себя ослабевшей.

На этот раз, когда я садилась в автомобиль, мне не хватило духа встретиться взглядом с шофером, жалость которого я чувствовала.

— Пожалуйста, не могли бы вы поставить музыку? — спросила одна из моих сопровождающих. — У нас впереди свадьба, а не похороны.

Без сомнения, желая доставить мне удовольствие, он выбрал ту музыку, которую я любила слушать по дороге в школу. Конечно же, он не знал, что она была на одной из пластинок, разбитых моим отцом в один из последних дней учебного года. Даже музыка и та напоминала мне о моем несчастье…

Шофер привез нас к парикмахерше. Вернуться за нами он должен был через три часа. Когда наступила моя очередь, парикмахерша попыталась угадать, кто же будущая невеста.

— Это вы? — спросила она у моей спутницы.

— Я бы с удовольствием, но невеста — маленькая Самия, а я занимаюсь ее подготовкой.

— Сколько тебе лет? — обратилась парикмахерша ко мне.

— Шестнадцать, мадам.

— А на вид будто четырнадцать! Тебе точно шестнадцать? Мне бы хотелось уточнить это у твоей матери, чтобы быть уверенной! — сказала она, глядя на меня так, словно я была раненым животным. — Какую прическу ты желаешь? У тебя великолепные волосы, было бы очень жалко их стричь.

Она обращалась со мной как с ребенком, настолько трудно ей было увидеть во мне будущую супругу.

— Не имею ни малейшего понятия, мадам, делайте прическу, какую хотите.

Очень понятливая, парикмахерша не стала настаивать. Она подняла мои волосы и сотворила из них огромный клубок, в два раза крупнее моей головы. Затем наступила очередь специалистки по макияжу; я попросила сделать его как можно незаметнее, потому что все время плачу.

Рассеянно выслушав от этих женщин пожелания счастья, я села в машину.

Шофер встретил меня улыбкой:

— Как ты прекрасна, девочка моя! Да хранит тебя Всевышний!

Всю обратную дорогу — слишком короткую для меня — я молчала. Как бы мне хотелось, чтобы мы ехали вечно.

— Мужайся, дорогая! Не унывай! — сказал шофер, ласково пожимая мне руку.

У него были слезы на глазах, и его забота растрогала меня.

Я не могла задерживаться: невеста никогда не должна останавливаться на пороге.

Все женщины, находящиеся в доме, включая мою мать, поспешили навстречу, чтобы разглядеть меня с головы