Цвет империи - Дмитрий Маркович Губин

не имело большого значения в рамках одной семьи, но, когда у отца Фёдора и матушки Фотины родились сыновья Ананий и Юрий, ситуация поменялась. Нужно было всякому уважаемому роду подтверждать своё дворянство.

Дяди Демьян и Иван Лисянские со своими наследниками сделали это легко, а вот сыновьям отца Фёдора предстояло быть записанными в духовное сословие. Многие уважаемые роды лишились таким образом целых ветвей, но только не Лисянские. Почему?

Жили они в Нежине, а значит, в Петербурге имелась у них не просто «пушистая лапа», но и целая непротекающая «крыша», как бы сказали теперь. Это приближённый к самой государыне Александр Андреевич Безбородко. Он-то и составил протекцию недорослям Ананию и Юрию Лисянским в столичный Морской кадетский корпус. Там Юрий нашёл старшего товарища – остзейского дворянина Адама Крузенштерна, просившего называть себя Иваном Фёдоровичем.

В марте 1786 года Юрий Лисянский был произведён в гардемарины.

Выпущен из корпуса гардемарин Лисянский был досрочно. Нет, не ради штурма Очакова и баталий адмирала Ушакова, а для дел куда более неприятных и опасных для империи и её столицы. В 1788 году Екатерина Великая вела войну на два фронта – с османским султаном и собственным двоюродным братом – шведским королём Густавом III.

Эту кампанию не очень-то любят вспоминать историки и авторы учебников. И вовсе не из-за её ничейного результата, ведь обороны Севастополя и Порт-Артура куда более прославляют, несмотря на куда более печальный финал. Даже разгром эскадры Рожественского в Цусимском проливе подробно излагают школьникам.

А дело в том, что Петербург, Кронштадт и Ревель оказались уязвимы перед шведским флотом, и только подвиги русских моряков спасли столицу от разрушения и поругания.

Лисянский был назначен на 38-пушечный фрегат «Подражислав» Балтийского флота. Участвовал на нём в Гогландском, Эландском, Ревельском и Выборгском морских сражениях.

В марте 1789 года произведён в мичманы «за отличия», а в 1793 году – в лейтенанты.

Под британским флагом

А дальше лейтенант Лисянский был направлен на практику в британский королевский флот. Брат же его остался в Кронштадте. Поначалу Юрий окунулся в лондонскую жизнь и писал Ананию:

«Я же, с моей стороны, за удовольствие себе поставляю уведомить, что провожу время в Лондоне довольно весело, ознакомясь с домами первых здешних фамилий, кроме сего, Лондон наполнен таким множеством публичных забав, что только должно иметь охоту и деньги.

Вчерашний вечер я провел в концерте, которой был даван в пользу бедных под надзиранием принца валискаго (будущего короля Георга IV. – Прим, автора) и где присутствовало по крайней мере 1500 человек. <…>

Турецкой посол на сих днях выехал из Лондона, и все утверждают, что двор наш тому притчиною. Вчерашние газеты наполнены были, что Россия, не удовольствуясъ разделом Польши, решилась овладеть Константинополем. Я уверен, что посланник весьма рад был оставить Лондон, где он всякой день видел себя страшно окарикатуренным. Его даже в «Ежемесячное сочинение» внесли раком, а всего хуже, что етот бедный человек нигде в публике покою иметь не мог.

Например, в Италианской опере, которую он очень любил, все глаза всегда были обращены на его бороду, другие с наглостию наводили ему свои ларнеты в лицо, хотя сидели подле самого бока, а ето весьма противу суръюзнаго воспитания масульманов.

Все сие происходит в Англии от вольности, которая иногда и в бесчинство превращается. Газеты здешние в дерзости также никому не уступят».

А затем начались плавания через океан, в Америку и на остров Ньюфаундленд.

«Я уже в Америке и живу так хорошо, что не имею ни сил, ни бумаги, дабы довольно описать моё положение. Капитан мой меня любит, с офицерами же я обхожусь дружески, а всего более вина у нас такой источник, что ежели оное смешать с ромом, францускою водкою, джином и портером, то выйдет целой океан. Как вы думаете, вить ето рай, а не служба.

Не успеешь встать с постели, то кричиш грогу стакан, умывшись делаишъ повторение и садисся за чай, которой по большой части состоит из того же спирту, после онаго не в продолжительном времени зовут фыштикатъ (т. е. завтракать. – Прим, автора) и потчуют опять грогом. В 2 часа обед, за которым ненарочно выпьешь до дюжины рюмок вина и после снятия скатери сидишь до 6 часов, а часто до упокою за портвейном, который ежеминутно двигается в графинах вокруг стола. При каждой рюмке споминаится какой-нибуть государь или герой, как здесь все делается с сентементом.

Коротко сказать, после обеда непременно должно быть пъяну, а иногда отправитца во свою каюту в таковом положению, что ежели кто поутру спросит: «Как ты дошол до постели и кто тебя раздел?», то должно сказать: «Не знаю». Однако таковые вопросы бывают редко там, где по большой части все находятся в одном положении».

Побывал он в Вест-Индии и там увидел чернокожих рабов:

«С 11-го же февраля по 27-е претерпели шторм, которой такразслабил судно, что принуждены мы нашлись спустится в W-ю Индию для подчинки. В етой части света я было остался навсегда от желтой горячки, которою получил у острова Невеса и от которой здесь мрут тысячами, но слава Богу, теперь здоров и достиг обратно до Америки в прежнем своем положении.

Об W-m Индии я вам могу сказать коротко, что она наполнена неграми, невольниками европейцов, которые производят сахар, кофе, ром и продчие продукты жарких климатов для своих господ. Положение сих склавов весьма бедные везде, их же властители проводят свою жизнь в изобилии. Я бы никогда не поверил, что агличана могут так жестоко обходиться с людьми, ежели бы не был сам тому свидетелем на острове Антиге, где нередко случалось видеть несчастных арапов, употребляемых вместо лошадей».

К тому времени он успел завоевать уважение адмирала и капитана корабля.

Как волонтёр английского флота Лисянский участвовал в сражениях с французскими кораблями. Отличился он и в бою с французским фрегатом «Элизабет», в ходе которого был контужен. Вернувшись из Вест-Индии в Соединённые Штаты, Лисянский получил отпуск и полгода путешествовал по этой стране.

Дневники и письма, оставленные им, содержат богатые сведения по географии, экономике, политической жизни и культуре США. Там он побывал в Филадельфии и был принят президентом Вашингтоном.

«Вашингтон обласкал меня таким образом, что я по гроб жизни должен ему остаться благодарным и всегда сказать, что не было в свете величее мужа сего. Простота его жизни и благосклонность в обхождении таковы, что в одно мгновенье поражают и удивляют чувства», – писал он брату.

А дальше довелось ему побывать и на мысе