Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

Дорогие, удобные, купленные в магазине, где продавец говорил «эта модель хорошо сидит на ноге» с видом патологоанатома. Здесь они выглядели глупо, как белая рубашка на субботнике.

— Мне навигатор показал сюда, — сказал Максим.

Дрон посмотрел на него.

— Навигатор. Ну да. Сам бы ты, конечно, хрен заехал.

— Я еду к матери. Она в больнице.

— Знаю.

— Откуда?

— Город маленький. Болезни у нас новости быстрее интернета. Тамара Петровна нормальная была баба. Злая, конечно, но нормальная.

— Она не была злой.

Дрон поднял бровь.

— Это ты сейчас как сын говоришь или как человек, который давно не получал от неё по шее голосом?

Максим хотел возразить, но не смог. Дрон усмехнулся. У него была усмешка не весёлая, а рабочая — как инструмент, которым удобно поддеть заржавевшую крышку.

— Заезжай в бокс, — сказал он.

— Зачем?

— Затем, что шаровая. И потому что если уж тебя сюда притащило, значит, машине тоже что-то нужно. У вас, московских, всё через железо. Пока капот не откроешь, душу не покажете.

— Я не московский.

— Конечно. Ты просто двадцать лет как не северский. Очень отдельная национальность.

Максим сел обратно, завёл машину и медленно загнал её в бокс. Внутри было полутемно, тепло и грязно. Лампы под потолком светили жёлтым, как старые зубы. На стенах висели инструменты, календари с полуголыми девушками, икона Николая Чудотворца, рядом с ней фотография какого-то мальчика лет пяти в зелёной шапке. На верстаке стояла кружка с засохшим чаем, банка с болтами, маленький радиоуправляемый вертолёт без хвоста. Старый. Тот самый или похожий. Максим заметил и сразу отвёл взгляд.

Дрон включил подъёмник. «Семёрка» поднялась с пола, скрипя и покачиваясь. Было в этом что-то унизительное: отцовская машина, задранная вверх, с голым пузом, вся в ржавчине, подтёках и старых ремонтах. Как человек на больничной каталке.

— Сколько у тебя времени? — спросил Дрон, залезая под машину.

— Мало.

— У всех мало. Конкретно?

— Час максимум.

— Тогда сядь и не мешай. За час я успею понять, почему ты ещё не умер на этой табуретке.

— Она нормальная.

Из-под машины послышался смех.

— Вот это и есть причина смертности мужчин в России. «Нормальная». Печень нормальная. Давление нормальное. Тормоза нормальные. Брак нормальный. Потом хоп — и родственники стоят вокруг, говорят: «Да как же так, он же вчера сам на дачу ездил».

Максим сел на старый пластиковый стул у стены. Стул был липкий. На соседнем стояла тарелка с недоеденной гречкой и двумя сосисками, одна из которых была надкушена и оставлена с выражением трагедии. Из угла на него смотрел кот. Чёрный, тощий, с белой лапой и лицом налогового инспектора. Кот сидел на коробке с фильтрами и не моргал.

— Это кто? — спросил Максим.

— Директор.

— Кот?

— Кошка. Зовут Валера.

— Почему Валера?

— Потому что сначала думали, что кот. Потом поняли, что кошка. А она уже отзывалась. Не ломать же человеку идентичность.

Валера зевнула, показала розовую пасть и отвернулась. Дрон выкатился из-под машины на лежаке, держа в руке какую-то деталь, грязную и печальную.

— Видишь?

— Нет.

— Вот поэтому ты и подписывал документы, не читая.

Максим напрягся. Дрон сказал это вроде между делом, но удар был точный. Он поднялся, вытер руки.

— Серёг…

— Дрон.

— Дрон. Я не приехал сюда ругаться.

— А зачем приехал?

— Я же сказал. Навигатор…

— Да насрать мне на твой навигатор. Ты зачем вышел из машины?

Максим открыл рот и не нашёл готовой фразы. «Извиниться» звучало пошло. «Поговорить» — трусливо. «Починить машину» — слишком удобно. «Потому что дорога не пускает дальше» — безумно. Он посмотрел на Дрона, на его шрам, на грязные руки, на хромую ногу, на кота Валеру, на фотографию мальчика в зелёной шапке. И понял, что любые подготовленные объяснения здесь будут звучать как презентация на тему «Почему я всё ещё не виноват».

— Не знаю, — сказал он.

Дрон кивнул.

— Уже лучше. Лет на десять опоздал, но лучше.

Он подошёл к верстаку, налил себе чай из термоса. Чай был такого цвета, будто в кружке отмывали гаечный ключ.

— Будешь?

— Нет.

— А зря. После него любые новости кажутся не такими страшными. Потому что самое страшное уже случилось во рту.

Максим всё-таки усмехнулся. Дрон заметил и тоже чуть улыбнулся. На секунду между ними мелькнуло то старое — дворовое, мальчишеское, когда они могли смеяться над такой тупой дрянью часами. Потом исчезло. Слишком много лет стояло между ними, как склад старых покрышек.

— Ты слышал про меня? — спросил Дрон.

— Немного.

— От кого?

— Не помню.

— Удобная болезнь.

— Я правда не помню.

— Конечно.

Дрон сел напротив, на перевёрнутое ведро. Достал пачку сигарет, не закурил, просто начал крутить в руках.

— После той истории я год разгребал. Не один, конечно. Спасибо тебе, ты же тогда культурно ушёл. Как это называлось? «Я не готов участвовать в мутной схеме». Хорошая фраза была. Прям видно — человек в Москву ездил, слов набрался.

— Там действительно была мутная схема.

— Конечно. Только пока деньги пахли нормально, ты её называл проектом.

Максим посмотрел в пол.

— Я испугался.

— Да ладно? А я думал, ты духовно прозрел.

— Испугался, что меня втянут.

— Тебя уже втянули. Ты просто вылез по моим пальцам.

Фраза ударила. Не громко. Без крика. Но точно. Дрон говорил спокойно, и от этого было хуже. Крик можно переждать, отшутить, обидеться на форму. Спокойствие требовало отвечать по сути.

— Что с тобой тогда было? — спросил Максим.

Дрон посмотрел на сигаретную пачку.

— А ты не знаешь?

— Нет.

— Потому что не спрашивал.

— Да.

Дрон кивнул. Как будто этот ответ ему даже понравился. Не оправдание. Не «я не мог». Просто «да».

— Пришли ко мне люди. Сначала культурные. Потом не очень. Потом совсем свои, северские. Ну, знаешь, у нас же если тебя бьют знакомые, это почти семейное мероприятие. Сказали, товар пропал, документы на мне, деньги где-то между тобой, мной и тем хитрым чертом, который потом открыл автомойку и стал депутатом. Я говорю: Максим занимался бумагами. Они говорят: Максим в Москве, а ты здесь. География, Макс. Великая наука.

Он наконец закурил, хотя в боксе висел знак «НЕ КУРИТЬ». Знак был обугленный по краям,