Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

class="p1">Максим засмеялся и почти сразу сломался на вдохе. Не заплакал красиво. Просто лицо скривилось, в горле стало тесно, глаза защипало. Этот вопрос был бессмертен. Инсульт мог забрать речь, память, половину тела, но не мог забрать у Тамары Петровны Коренёвой главный материнский инструмент: спросить взрослого мужика, ел ли он, и тем самым доказать, что он всё ещё чей-то.

— Да, мам. Вафлю съел.

— Пло… хо.

— Что плохо?

— Ва… фли… сухие.

Он уже плакал. Тихо, зло, стыдно. Слёзы шли сами, без разрешения. Он вытер лицо рукавом куртки, но они всё равно шли. В салоне было темно, и это спасало. Никто не видел, кроме машины, а машина знала его отца, так что ей, наверное, можно было.

— Мам, прости меня, — сказал он. — Я должен был брать трубку. Я должен был приезжать. Я должен был…

— Ти… ше…

— Что?

— Ез… жай… ти… ше…

Он понял не сразу. Потом понял: она не просила его молчать. Она просила ехать тише. Осторожнее. Как тогда, когда он только получил права, а она сидела рядом и хваталась за ручку двери на каждом повороте.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду тише.

— Мак… сим…

— Да.

Дальше пошёл только шум. Дыхание. Писк. Чужие шаги. Женский голос где-то рядом: «Кто телефон принёс?» Потом связь оборвалась.

Максим сидел, держа телефон. Слёзы высыхали на лице, оставляя кожу стянутой и липкой. Внутри было плохо. Очень плохо. Но это плохо было другим. Не тем пустым, от которого хочется открыть приложение и спрятаться в работу. Это было настоящее плохо. С кровью. С теплом. С её голосом. С вафлями. С «езжай тише». С тем, что, возможно, он успел не всё, но хотя бы что-то.

Навигатор сказал:

— Эмоциональная нагрузка превышает рекомендуемую.

Максим посмотрел на экран.

— Плевать.

— Доступен режим облегчения.

— Нет.

— Подтвердите отказ.

— Подтверждаю.

— Вы уверены?

— Нет, — сказал Максим. — Но подтверждаю.

Экран на секунду погас. Потом маршрут снова появился. Синий, обычный, ведущий дальше.

Из магазина вышел Вадим. Стоял под навесом, курил, хотя на заправке это было, наверное, запрещено всеми законами, включая здравый смысл. Лиля появилась за стеклом, что-то сказала ему через закрытую дверь. Он не услышал или сделал вид, что не услышал. Потом повернулся к Максиму и поднял кружку «Лучший папа», будто тост.

Максим кивнул. Завёл машину. Мотор схватил не сразу, но схватил. Старая «семёрка» дрогнула, фары осветили мокрый асфальт. Он выехал с заправки медленно. Очень медленно. Почти послушно.

Перед самым поворотом на трассу он посмотрел в зеркало.

АЗС «Последний Раз» уже не было.

На её месте стояла обычная, полузаброшенная заправка с вывеской «Топливо 24», закрытым магазином и пустыми колонками, перемотанными красно-белой лентой. Ни Вадима. Ни Лили. Ни красной машины. Ни флагштоков. Только ветер гонял по площадке пластиковый пакет.

Максим не остановился. Не стал разворачиваться. Не стал проверять. Он уже понял: эта дорога не любила, когда ей доказывают очевидное.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Дениса:

«Клиент подписал предварительно. Без тебя. Представляешь, мир не рухнул».

Максим прочитал и впервые за день улыбнулся без злости.

Набрал: «Хорошо. Спасибо».

Потом добавил: «Я не смогу сегодня быть на связи постоянно».

Пальцы зависли. Раньше он бы написал мягче. «Постараюсь подключаться». «Держите меня в копии». «Если срочно — звоните». Поставил бы себе повод сбежать обратно в работу, как ставят дверь в стене.

Он стёр вторую фразу и написал другую:

«Я еду к матери. Всё остальное потом».

Посмотрел на слово «потом». Оно снова было здесь, мерзкое, скользкое. Он стёр.

Написал:

«Всё остальное без меня».

Отправил.

Через минуту Денис ответил:

«Принято. Езжай тише».

Максим положил телефон в держатель. В груди снова кольнуло. Уже не так остро. Но глубже.

Трасса впереди была мокрой, серой, с редкими фарами встречных машин. Он ехал не быстро. На приборной панели лежали две карточки и два чека. Вафельные крошки прилипли к сиденью. В баке был полный бензин. В голове — голос матери. Не большой разговор. Не киношное прощание. Не великая сцена покаяния. Всего несколько слов. Но, может быть, человек и держится не на великих сценах. Может быть, он держится на том, что кто-то, даже лежа в реанимации, всё равно спрашивает, ел ли ты, и велит ехать тише, потому что ты для него всё ещё мальчик, которому нельзя доверять дорогу полностью.

Через несколько километров навигатор сообщил:

— Впереди возможна встреча с незавершённым долгом.

Максим вздохнул.

— Ну конечно.

На экране появилась новая точка маршрута. Без подробностей. Только имя.

Дрон.

Максим почувствовал, как руки сами крепче сжали руль.

Серёга Дрон. Вот только его не хватало.

Где-то под капотом старая машина заурчала ниже, будто тоже вспомнила.

Глава 5. Дрон

Серёгу Дрона Максим не видел одиннадцать лет, хотя правильнее было бы сказать — одиннадцать лет успешно не видел. Это разные вещи. Не видеть человека можно случайно: города разошлись, номера потерялись, жизнь затянула своими скучными ремнями, один женился, второй развёлся, третий умер, четвёртый стал начальником отдела закупок и перестал быть человеком в прежнем смысле. А можно не видеть специально, аккуратно, почти профессионально: не заходить в старую переписку, не открывать фотографии, не спрашивать общих знакомых, не отвечать на короткие «ты как?», потому что за этим «ты как?» стоит не любопытство, а неоплаченный счёт. Максим не видел Дрона именно так. Системно. С дисциплиной. Если бы за избегание давали премии, он бы давно купил себе не квартиру, а маленький остров с хорошей шумоизоляцией.

Настоящее имя у Дрона было Сергей Дробышев. В школе его сначала звали Дробь, потому что дети — жестокие маленькие бюрократы, они берут фамилию и сразу делают из неё инструмент пытки. Потом в девятом классе он притащил во двор самодельный радиоуправляемый вертолёт, собранный из деталей, которые нормальный человек счёл бы мусором, а Серёга считал ресурсной базой. Вертолёт поднялся на полтора метра, продержался в воздухе секунд семь и рухнул прямо на крышу директорской «девятки», оставив на ней царапину в форме морального ущерба. С тех пор он стал Дроном. Кличка прилипла так крепко, что даже его мать иногда кричала с балкона: «Дрон, домой!» — и только потом, спохватившись, добавляла: «Серёжа!» Но уже было поздно. Двор принял решение.

В юности Дрон был человеком, который мог починить всё, кроме собственной судьбы. Магнитофон, мопед, чужой компьютер, замок на