Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

— Меня не посадили. Если тебе легче.

— Не легче.

— Уже что-то. Но мастерскую я потерял. Первый бокс. Помнишь, где мы вывеску хотели?

Максим помнил. Синий бокс у железной дороги, где зимой было так холодно, что ключи прилипали к пальцам, а летом пахло горячей резиной и свободой. Они там сидели на перевёрнутых шинах, пили дешёвое пиво, строили планы. Максим говорил, что сделает сайт, нормальное юрлицо, продвижение. Дрон говорил, что ему бы сначала крышу залатать. Оба были уверены, что всё впереди. У молодых это самая опасная форма глупости.

— Помню.

— Хорошо. Я думал, ты и это удалил из архива.

Максим хотел сказать про навигатор, про исчезающие звонки, про чек из посёлка, про мать, с которой говорил через невозможную карточку, но не сказал. Не потому что боялся, что Дрон не поверит. Скорее наоборот. Дрон, кажется, был из тех людей, которые поверили бы слишком быстро и спросили бы не «как такое возможно?», а «и что ты опять натворил?»

— Я тогда должен был остаться, — сказал Максим.

Дрон выпустил дым.

— Должен был не остаться. Должен был не врать.

Максим поднял глаза.

— В чём?

— В том, что ты не при делах. В том, что не понимал. В том, что просто помогал с бумажками. Ты же понимал, что там всё криво. Ты не дурак. Ты просто решил, что если не смотреть на грязь, то ботинки чистые.

Максим почувствовал, как в груди снова поднимается старая защита. Хотел сказать: «Ты сам полез». «Я тебя предупреждал». «Мы оба хотели заработать». «Ты тоже не святой». Всё это было правдой частично. И именно поэтому могло служить ложью полностью.

— Да, — сказал он.

Дрон смотрел на него долго. Даже кот Валера повернулся, как будто в боксе сказали что-то действительно редкое.

— Что «да»?

— Я понимал. Не всё, но достаточно. И когда запахло плохо, я сделал вид, что был рядом случайно.

Дрон затянулся. У него дёрнулось веко.

— Это ты сейчас сам придумал или навигатор подсказал?

— Сам.

— Надо же. Москва не всё убила.

Он встал, раздавил сигарету в крышке от банки и снова залез под машину. Несколько минут слышались только металлические звуки, стук ключа, скрип подъёмника, хрип радио. Максим сидел и чувствовал странную смесь стыда и облегчения. Стыд был понятный. Облегчение — мерзкое, но настоящее. Как после того, как наконец называешь опухоль опухолью. Она от этого не исчезает, но хотя бы перестаёт быть «небольшим уплотнением».

— У тебя сын есть? — спросил Дрон из-под машины.

— Да.

— Сколько?

— Двенадцать.

— Врёшь ему?

Максим выдохнул.

— Да.

— Много?

— Достаточно.

— Прекращай.

— Это совет?

— Нет. Предупреждение. Сыновья сначала верят не тому, что ты говоришь, а тому, как ты уходишь. Потом сами так уходят. И ты сидишь старый, умный, один, и думаешь: кто ж его этому научил?

Максим посмотрел на фотографию мальчика в зелёной шапке.

— Это твой?

Дрон не сразу ответил.

— Был бы.

Тишина стала плотной. Даже радио вдруг зашипело и замолчало, будто само поняло, что сейчас не время петь про любовь.

— Прости, — сказал Максим.

— Не за что. Ты к этому не причастен.

Дрон вылез из-под машины. Лицо у него было грязное, на щеке размазалась чёрная полоса. Он сел на пол, прислонился спиной к колесу другой машины.

— Лилька была беременна. Тогда, в той истории. Нервы, долги, мои подвиги, её слёзы. Потом больница. Потом всё. Врачи сказали, так бывает. Очень утешительная фраза. «Так бывает». Хочется сразу жить дальше, правда?

Максим молчал. Теперь он понял кружку Вадима с замазанным «папа». Заправка, Лиля, Вадим, ребёнок у бабушки — это была чужая история. А здесь другая. Или та же дорога показывала ему один и тот же узел разными лицами: отцы, дети, те, кто не успел, те, кто не смог, те, кто теперь делает вид, что можно работать дальше.

— Я не знал, — сказал Максим.

— Потому что не спрашивал, — повторил Дрон. Но уже без злости. Почти устало.

— Если бы знал…

— Что?

Максим не ответил.

Дрон усмехнулся.

— Вот именно. Ничего бы ты не сделал. Может, денег бы перевёл. Тихо, без комментариев. Чтобы самому стало легче. Деньги — хороший пластырь, Макс. Только на некоторые места не клеится.

Максим встал. Ноги затекли. Он прошёлся по боксу, остановился у маленького вертолёта без хвоста.

— Это тот?

— Нет. Тот директор школы забрал как вещественное доказательство. Это потом собрал. Для сына хотел. Дурак.

— Почему дурак?

— Потому что сыну, которого нет, вертолёт без надобности.

— Можно починить.

Дрон посмотрел на него.

— Ты сейчас серьёзно?

— Нет. То есть да. Не знаю.

— У тебя мать в реанимации, машина на честном слове, навигатор привёз тебя к человеку, которого ты кинул, а ты предлагаешь чинить игрушечный вертолёт для мёртвого ребёнка?

Максим сглотнул.

— Звучит плохо.

— Звучит как жизнь. Она редко хорошо звучит, если без монтажа.

Дрон поднялся, подошёл к верстаку и взял вертолёт. Покрутил в руках. Пыль поднялась маленьким облаком.

— Хвост нужен. И аккумулятор умер. И плата, скорее всего, сдохла. Короче, проще новый купить.

— Но можно?

— Всё можно, если человеку очень надо и он готов выглядеть идиотом.

Он положил вертолёт обратно. Потом молча занялся машиной. Максим не мешал. Смотрел, как Дрон работает: быстро, точно, сердито. В каждом движении была накопленная жизнь. Он не просто крутил гайки. Он разговаривал с железом на языке, которого Максим никогда не знал. Машина отвечала скрипом, стуком, упрямством. Дрон ругался, но не зло. Так ругаются на старого родственника, который опять выкинул что-то опасное, но всё равно свой.

Минут через сорок «семёрку» опустили. Дрон вытер руки и сказал:

— До Северска доедешь. Если не будешь изображать гонщика и героя. Правая шаровая заменена. Тормоза так себе, но жить можно. В смысле, осторожно.

— Сколько я должен?

Дрон посмотрел на него так, будто Максим предложил плюнуть ему в чай.

— Деньгами?

— Да.

— Нисколько.

— Дрон.

— Нисколько, говорю. Не потому что простил. Не радуйся. Просто не хочу, чтобы ты купил себе облегчение.

Максим достал кошелёк, потом убрал. В этом жесте было больше борьбы, чем он ожидал. Деньги правда были самым удобным способом закончить разговор. Расплатился — и вроде