Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– От Тимоти? Где он? Что говорит?

Буфетчик выудил из кармана штанов сложенный клочок бумаги.

– Насколько я понимаю, он покинул нас накануне вечером, но написал вам это стихотворение.

Схватив бумажку, Эбенезер с ужасом прочёл:

Эбенезеру Куку, Джентльмену,

Поэту и Лауреату Провинции Мэриленд

Когда из Кукурузы вынешь Зад

И в Зал питейный сунешься назад,

Продрогший от октябрьских Ветров,

Чихая и перхая без Штанов,

Не думай там разыскивать потом

Пахучую Кобылу с Жеребцом;

Кобыла, не плошавшая в Езду,

Уже имеет на себе Узду,

И Жеребец ушёл, с ним я иду,

Тебя оставив жариться в Аду

Со всей твоей чванливой Буффонадой.

Теперь, глядишь, усвоишь, что Не Надо

Считать Друзьями Грешников-Людей,

На Свете нету Глупости глупей;

Мужская Дружба – хлипкий Балаган.

Пошел ты в Жопу, вычурный Болван,

Несчастный Эбенезер, Бард дурной,

Гляди отныне зорко пред собой!

Тимоти Митчелл, Эскв

По прочтении прощальных оскорблений Генри Эбенезер простоял в оцепенении несколько секунд.

– «Мужская Дружба – хлипкий Балаган»! – воскликнул он наконец. – Допустим, Генри, между нами был не балаган! Ах, Господи, избавь меня от ещё одного такого друга!

Чернявый тип в чёрном костюме, весело наблюдавший за причитаниями, произнёс:

– Что, мистер Кук, скверные новости?

– Воистину скверные! – простонал Лауреат. – Вчера – всё моё поместье; сегодня – одежда, лошадь и друг исчезли единым махом! Мне осталось взяться за пистолет. – Несмотря на страдание, Эбенезер признал в собеседнике адвоката, который защищал в суде Уильяма Смита.

– Клянусь гребнями Блейза[272], это злой мир, – заметил тот.

– По-моему, вы и сами не чужды зла! – ответил поэт.

– Полно, дружище, не обижайтесь: во имя посоха святого Виндолина[273] – вы же лично, без моего участия, обстряпали собственное разорение! Я просто трудился в интересах моего клиента, как обязан любой адвокат. Соутер моё имя – Ричард Соутер, с самой окраины графства. Я, сэр, хочу сказать, что адвокат – самый прагматичный субъект, который ищет справедливости не дальше, чем в деяниях клиента. Он пощипывает юстинианову бороду[274] и заявляет, что jus est id quod cliens fecit. К тому же право – не единственный мой интерес. Выпьете со мной эля?

– Благодарю, – вздохнул Эбенезер, но отказался на том основании, что вчерашнее спиртное ещё сказывалось на его голове. – Простите меня за грубость, сэр, я пребываю в крайнем отчаянии и расстройстве.

– Пожалуй так, клянусь отрубленными грудями святой Агаты[275]! Это злой мир, и редко сыщешь в нём доброе.

– Злая провинция – вот в чём ручаюсь!

– Как же, – продолжил Соутер, – всего в прошлом месяце, или в том, что до него, ко мне пожаловал юный живчик, парнишка, стало быть, с окраины графства, явился в кузню, где у меня контора – я, знаете ли, держу заодно и кузню – заявился и говорит: «Мистер Соутер, мне нужен законник». «Ради вшей святого Халдрика! – говорю я. – Что ты натворил, коли понадобился законник?» «Мистер Соутер, – сказывает он, – я молодой дурак, вот я кто», – так он, значит, речет. «А, вон что, – отвечаю, – клянусь пустым кошельком Эгидия[276], я не даю в долг, сынок». «Нет, сэр, – говорит он, – на меня насели кредиторы, а я испугался, что мне за это позорный столб, и что же я сделал? Пошёл и продался Моррису Буну, ростовщику и сыну Содома». «Пальцы святого Петра[277], малыш, – говорю я, – не может быть!» «Может, – говорит он. – Я пошел к Моррису Буну и сказал: „Моррис, мне нужны деньги“, – значится. Вот Моррис и одолжил на обычных условиях: как только будут уплачены мои долги, я послужу к его звериным удовольствиям». «Матюрин-дурак[278] ты!» – закричал я. «Так и есть, – говорит парнишка. – Долги уплачены, и Моррис ждёт». «Сынок, – говорю я тогда, – молись святому Гильдасу[279], мне нечем тебе помочь». «Вы должны, – отвечает он. – Я верю в вас». «Веры мало», – говорю ему. «У меня есть больше, чем вера, – говорит он. – Я поставил на вас деньги». А я, раз такое дело, спросил: как так? И он ответил: «Я поспорил со старым Моррисом, что вы вызволите меня из беды». «Храни тебя святая Димфна[280], – говорю. – Что же ты поставил?» «Если вызволите меня, – говорит он, – то Моррис выплатит мне заново то, что уже одолжил, и это будет вам за моё спасение. А если нет, то Моррис клянётся, что уж тогда отымеет нас обоих в гриву и хвост». «Негодяй! – говорю я ему. – Обязательно было нужно замешивать меня в твою грязную сделку?!»

– Но деваться некуда, – вздохнул Соутер. – Утром малец возвращается, а ростовщик Моррис наступает ему на пятки. «Защитите меня!» – говорит мальчуган. «Защитите себя, – заявляет Моррис, пожирая меня глазами. – Я хочу должок, о котором мы условились». Но я-то накануне не дремал, так что сказал: «Охолоните, сэр, во имя зубов Аполлонии[281]! Придержите коней! Какую сумму вы ссудили этому бездельнику?» «Двенадцать хандредвейтов[282] дурмана», – говорит Моррис. «А с какой целью?» «Заплатить его долги», – говорит Моррис. «А на каких условиях?» «На таких, что как только долгов не станет, он будет этот месяц моим, когда мне заблагорассудится». «Что ж, в таком случае, – говорю я мальцу, который был готов обосраться со страху, – дело закрыто, клянусь гасильником Люсии[283]: не вздумай возвращать ему его двенадцать хандредвейтов». «Почему это?» – спрашивает малец, и Моррис тоже. «Да как же, – говорю, – во имя очков Фридолина[284], неужто не понимаешь? Если ты не заплатишь, то твои долги сохранятся, и, пока ты будешь должен, тебе незачем идти к Моррису. Положение таково, что ты свободен, покуда должен!

Подагра святого Вульфганга[285], сэры, доложу я вам: старый Моррис поднял вой, ибо я поимел его знатно, а он человек слова и выплатил сорванцу ещё двенадцать хандредвейтов, после чего с проклятием отослал мальца прочь, но чем дольше размышлял, тем больше ему нравилась моя выходка, и в конце концов мы оба принялись хохотать, пока не хлынули слёзы. Ну, а теперь, ради лосося Кентигерна[286], ответьте: кто я после этого такой?

– Одно коварство в людях, и ничего больше, – заключил Эбенезер. – Но ни в парне, ни в том, что вы его спасали, не было зла.

– Ха! Маловато вы знаете, –