Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

рассмеялся Соутер. – Моей подлинной целью было не мальца выручить, а обставить старого Морриса, который часто одерживал надо мной верх. Что до парнишки, то он, клянусь жезлом Вулстана[287], ничего мне не заплатил, а забрал табачную расписку себе и, без сомнения, отправился на поблядушки. В людях мало хорошего. – Адвокат вздохнул. – Да как же, вот сию минуту у меня в лодке сидит редемпшионер[288]…

– Перестаньте! – вскричал Эбенезер, схватившись за голову. – Какой мне прок от новых баек? Пистолет – вот всё, что мне сейчас нужно, чтобы покончить с болью.

– О, да будет вам, во имя гончей святого Роха[289]! – фыркнул Соутер. – Это всего лишь житейский маршрут, он вас укладывает то в клевер, то в репейник. Постарайтесь пережить это день за днём, и через десять лет всё ещё будете где-то спать, и набивать брюхо, и сношать какую-нибудь шлюшку от Адриана до святого Иво[290].

– Советовать легко, – ответил поэт, – но сегодня я буду голодать, так как мне не на что купить еды и некуда пойти.

– До Кук-Пойнта всего несколько часов по реке. Если бы я обогнул полмира, чтобы найти это место, то клянусь святым Этельбертом[291] – не стал бы вышибать себе мозги, пока его не увижу!

Такое предложение чрезвычайно удивило Эбенезера.

– Там меня ждёт мой лакей, – произнёс он задумчиво, – а также, надеюсь, моя… моя суженая. Бедная Джоан и верный Бертран! Что они обо мне думают?! – Поэт схватил адвоката за руку. – Как считаете, этот мошенник Смит их выгнал?

– Как говорится, во имя жернова Пирана[292]! – сказал Соутер. – Вы гневаетесь, а гнев всегда отличное средство от отчаяния. Я не знаю, о ком вы говорите, но уверен, что в Молдене их примут хорошо. У Билла Смита есть недостатки, но он ни за что не отправит гостей голодать, а уж тем более самого Лауреата. Да ведь и друг ваш Тим Митчелл, наверное, тоже там. Все они играют в камешки или танцуют моррисданс!

Эбенезер покачал головой.

– И даже в этой малой радости мне будет отказано, поскольку мне не на что нанять лодку.

– Ну в таком случае, ради фонаря Гудулы[293], вам придётся отправиться со мной, – заявил адвокат и пояснил, что этим же утром намеревается отплыть в Молден, а Лауреата приветствует на борту в качестве балласта. – С мистером Смитом у нас есть кое-какие дела, – сказал он, – и я должен доставить к нему слугу, которого нынче с утра приобрёл за бесценок.

Эбенезер пробормотал несколько слов благодарности; вообще-то он еле внимал речи Соутера, поскольку лихорадка, похоже, усиливалась с каждой минутой. Когда они вышли с постоялого двора и направились к находившейся неподалёку пристани, поэт видел всё вокруг смутно, как пьяный.

– …предельно вздорный субъект, – расслышал он слова адвоката, когда они дошли. – Клянётся мышеловкой Гертруды[294], что вовсе не редемпшионер, а поставщик слуг из Талбота, то есть жертва чудовищного розыгрыша.

– Я нездоров, – проговорил Лауреат. – Честное слово, мне очень плохо.

– Я наслушался затейливых историй от редемпшионеров, – продолжал Соутер, – но ремень святого Фомы[295] – приз достанется этому! Только представьте…

– Наверное, перемена климата, – перебил его Эбенезер, хотя было непонятно, к кому он обращается – к спутнику или к себе самому.

– День в постели – и всё будет в порядке, – сказал адвокат. – О чём я говорил?.. Нет, не сюда, моя лодка – вон тот маленький шлюп у шеста… Так вот, я о том, что этот губошлёп утверждает, будто зовут его…

– Том Тэйло! – проревел голос из шлюпа. – Том Тэйло из графства Талбот, лопни твои глаза, и ты знаешь это не хуже меня, Дик Соутер!

– Игольница святого Себастьяна[296] – только послушайте, как бушует! – хохотнул адвокат. – Однако в его договоре чётко прописано: сие «Джон Макэвой», и это ясно, как день – из Паддлдока, что в Лондоне.

Эбенезер вцепился в сваю, чтобы не свалиться.

– У меня бред!

– Да, клянусь лихорадкой святой Пернелы[297] – вы сам не свой, – признал Соутер.

– Ты отлично знаешь, что я не Макэвой! – проорал сидевший в лодке. – Макэвой – негодяй, который меня облапошил!

Сфокусировав взор на шлюпе, Эбенезер увидел жалобщика, пристёгнутого за руку к планширю. Волосы у него были рыжие, как и борода, но даже нечётким горячечным зрением поэт разглядел, что это не Джон Макэвой, которого он боялся. Во-первых, человек был слишком стар – как минимум, подбирался к сорока годам – и слишком тучен: гора плоти, вдвое толще Бена Оливера, самый корпулентный субъект, какого только видывал Эбенезер.

– Это не Джон Макэвой, – объявил он, когда Соутер помог ему перебраться в шлюп.

– Слушай, подлец! – выкрикнул узник. – Даже этот тощий заморыш признаёт, что тебя, конечно же, подкупили против меня! – Он искательно обратился к поэту: – Мне нанесли двойной ущерб, сэр: этому Соутеру известно, что я не Макэвой, но он приобрёл по дешёвке бумаги и собирается учинить мошенничество!

– Цыц, – ответил адвокат и приказал команде, в которой насчитывалось два человека, отчаливать. Эбенезеру же сообщил: – Я иду вниз, составить кое-какие документы. Можете отдыхать в каюте, пока не доберёмся до Кук-Пойнта.

– Умоляю, выслушайте, – взмолился рыжий слуга. – Вы же сказали, что знаете – я не Макэвой: тогда поверьте, что и всё это несправедливо.

– Имя нередкое, – пробормотал Эбенезер, продвигаясь к каюте. – Согласен, что у того Джона Макэвоя, которого я некогда знал, были такие же рыжие волосы, но он худощав и весь в веснушках, да и моложе меня.

– Он самый! Соутер, Иисусе Христе, как же ты можешь затягивать эту жуткую плутню? Малый в точности описал человека, который меня продал!

– Порей Давида[298], братец, – сказал адвокат сварливо. – Можешь подать жалобу в суд в тот же день, как осядешь в Кук-Пойнте, мне плевать. До тех пор ты – Джон Макэвой, и я честно купил твои бумаги. Рассказывай о своих горестях мистеру Куку, если он соблаговолит слушать.

С этими словами Соутер, провожаемый проклятьями узника, отправился вниз, а Эбенезеру при первом же крене судна стало дурно, как никогда, за исключением «Посейдона» в бурю, близ Канарских островов, так что поэт был вынужден остаться в жалком состоянии у ограждения с подветренной стороны.

– Этот Макэвой, – выдавил он, – никак не может быть тем, которого я знаю, потому что мой находится в Лондоне.

– Как находился и мой шесть недель назад, – сказал толстяк.

– Но мой не торгует слугами!

– И мой не торговал до прошлого позднего вечера: это я живу тем, что продаю редемпшионеров, но тот проклятый молодой ирландец уделал меня с