Танго над бездной. Эскалации - Александр Гельевич Дугин

Мы можем начать с другого пункта вашей мысли. Что касается первой стадии, я читал вашу книгу Fanged Noumena и был ей весьма впечатлен. В моих глазах это было своего рода полное подтверждение традиционалистской генонистской, эволианской или даже хайдеггеровской версии того, как должен закончиться современный мир.

Технологическое развитие, освобождение от человеческого присутствия, именно от Dasein'а, и переход к искусственному интеллекту, к полностью технологическим структурам, освобождение ядра Земли с целью покончить со всей жизнью – именно так мы, традиционалисты, интерпретируем главную цель, самую суть, самую природу модерна. Модерн в наших глазах – это и есть антихрист.

Вы рассматривались нами как самый смелый, самый блестящий, самый последовательный философ, мыслитель, который не боится показать всю картину происходящего. Независимо от того, какую сторону вы выбираете в этом процессе. Это было второстепенно. Важна ясность основной картины.

Модерн вы интерпретируете как волю богов-идиотов Лавкрафта, Old Ones, как некий странный аттрактор, который есть чистый Аутсайд. Это Аутсайд, представленный без вуали гуманистической культуры. Этот странный аттрактор притягивает человечество к постчеловеческому, постисторическому полюсу. Это дьявольский Эсхатон.

Это описание было чрезвычайно впечатляющим, его также развивал Реза Негарастани. Мы можем найти нечто очень похожее у Квентина Мейяссу и Грэма Хармана. Это было подтверждением самых радикальных предположений или интуиций радикальных традиционалистов: как все должно закончиться, если человечество продолжит движение по пути западного прогресса с нарастающим ускорением.

Но теперь вы, скорее, разделяете более умеренную, как бы консервативную, многополярную позицию по отношению к происходящему. Это тоже заслуживает большого уважения. Это гораздо ближе к нашей собственной позиции, но я не могу не заметить различия. Есть ранний Витгенштейн и поздний Витгенштейн – полностью противоположные. Есть Лотреамон из «Песен Мальдора» и Лотреамон «Поэзии».

Учитывая глобальную философию и культуру, мы должны быть привычны к изменениям в философии тех или иных мыслителей. Это не что-то новое. В ваших позициях есть очень важное и интересное изменение, которое – с большим удовольствием и интересом – я открываю именно сейчас в нашем онлайн-диалоге.

Картезианский субъект

Аурон Макинтайр. Хорошо, господа. Есть еще пара тем, которые, как я думаю, Ник упомянул. Мы уже обсудили либерализм, этнические и социальные различия, а также, как я понимаю, универсальный гуманизм. Вы также затрагивали возможность углубиться в природу времени или ангелов. Так что обе эти темы будут довольно необычными. Думаю, я просто дам вам слово, чтобы вы выбрали, какой аспект одной из этих тем вы хотели бы исследовать. Мистер Лэнд?

Ник Лэнд. На самом деле, если я могу вмешаться, думаю, это будет, скорее, переходная тема. Потому что, как я заметил, мы на самом деле не слишком спорили друг с другом, так что, возможно, есть что-то более спорное. А именно – одна из вещей, с которой у меня больше всего проблем в вашем анализе современности, нашего положения и либерализма – это ваша идентификация того, что вы называете картезианским субъектом. Потому что, на мой взгляд, этот, так сказать, палеолиберальный, англосаксонский субъект почти противоположен картезианскому субъекту.

Если взять, к примеру, ИИ: модель искусственного интеллекта сверху вниз – это было контролируемо, это было картезианским. А модель машинного обучения, я бы сказал, является почти либеральной, децентрализованной.

Картезианская модель – французская, картезианское социальное проектирование – сверху вниз, это совершенно не «пустая вершина», понимаете? Поэтому я весьма неохотно принимаю такое описание как точное определение проблемы с субъектом, о котором вы говорите.

Мне кажется, что, возможно, доминирующий субъект глобальной либеральной гегемонии стал более картезианским – это крайне вероятно. Но я считаю, что сама либеральная тенденция, которая привела нас к нынешнему положению, находилась в конкуренции с картезианской моделью субъектности и, по крайней мере в своем представлении, превзошла эту картезианскую модель.

Александр Дугин. Если рассматривать шотландскую философию «здравого смысла» Рейда, Фергюсона, в чем-то Юма, это была своего рода индивидуалистическая рациональность. Разум, или, точнее, «здравый смысл», «общий разум» – это не что-то полностью индивидуальное, оно должно соответствовать чему-то общему.

Я думаю, есть два подхода. Универсалистский подход французского континентального рационализма и гораздо более индивидуалистический подход шотландского и британского индивидуализма. На мой взгляд, они приходят более или менее к одному и тому же, потому что априори должно существовать нечто общее, к чему можно прийти, исходя из собственного индивидуального рационального опыта. Отсюда концепция «здравого смысла» Адама Фергюсона и отцов – основателей США – это плюралистическое понимание чего-то общего, чего-то универсального.

Вы конструируете нечто общее, исходя из различных – иногда расходящихся – точек зрения, или навязываете это как картезианский субъект сверху вниз, как во французской традиции. Но, на мой взгляд, проблема заключается в рациональном субъекте как таковом, который закрыт сверху, и когда вы пытаетесь спасти ситуацию, предлагая множественность исходных точек, плюрализм субъектов, претендующих на что-то общее, я считаю, что вы все равно не избежите той же логики «Собора», который я предпочитаю называть «Республика».

Чтобы решить проблему открытости, я думаю, нужно начать с понимания человека и открыть рациональность чему-то, что превосходит рациональность, не через дедукцию или индукцию. В обоих случаях – будь то строго картезианский субъект или подход «здравого смысла» – мы все равно обречены на замкнутую территорию. Нам нужно открыть человека на его вершине, найти способ, чтобы рациональность была направлена на дорациональную реальность. Это элемент, который феноменологи, прежде всего Брентано, называли «активным интеллектом».

Внутри нас есть что-то дорациональное – это открытость, это апофатическое измерение, которое не может быть сведено ни к уникальной картезианской рациональности, ни к множественности субъективных индивидуалистических рациональностей, как в шотландской версии философии «здравого смысла».

На мой взгляд, эту проблему можно решить, только открыв человеческий разум чему-то большему, чем и человек, и разум. И это создаст реальное измерение свободы. И это создаст совершенно иной доступ к организации общества. Это будет «пустой вершиной», но в другом понимании. Картезианский субъект и его строгое и узкое понимание, я с вами согласен, гораздо ближе к континентальной философии. Но, на мой взгляд, индивидуалистическая множественность разумов проблему не решает.

Проблема Эсхатона

Ник Лэнд. Так, может быть, нам стоит перейти к Эсхатону. Если есть способ сделать это без слишком резкого скачка… Я имею в виду, что я всегда оказываюсь в таких ситуациях и хочу вовлечься в крайне подробное обсуждение времени. И я не знаю, как мы себя позиционируем относительно времени. Но я думаю, что открывается много нового.

Если я снова начну с критической позиции, на которой, думаю, можно