Танго над бездной. Эскалации - Александр Гельевич Дугин

И поэтому я размышляю над этим: когда вы говорите «мы говорим „нет“», очевидно, существует понимание того, что это означает, которое могло бы быть, так сказать, самым идолопоклонническим вариантом гуманистической субъективности и наименее устойчивым представлением прогрессивного времени, где время движется вперед, мы движем его вперед, а способ, которым оно движется, в каком-то фундаментальном смысле является нашим решением, и при этом нет исторической структуры, которая каким-либо образом организует эти решения.

Мне кажется, что, поскольку я знаю, что вы апеллируете к языку эсхатологии, я предполагаю, что вы при этом используете всю теологическую рамку времени, связывая время с вечностью через Эсхатон и усложняя вопрос агентства через Провидение, через ангелов.

Так что я пытаюсь сказать: не беспокоит ли вас, что такое решение в терминах решимости (decisionistic) может быть сильно неправильно понято и опуститься ниже уровня критической трансцендентальной философии или библейской рамки, которую вы, как я понимаю, хотите вызвать?

Александр Дугин. Когда я говорю о Решении, я не полагаюсь на способность человека полностью избавиться от внешних влияний или самостоятельно определить логику истории. Существует нечто, что гораздо больше нас.

Я думаю, что проблему времени можно представить так, будто в нашем сердце существует несколько времен. Мы можем в каждый момент пойти тем или иным путем – внутри нас, а не на поверхностном уровне нашего существования. Или иначе: внутри нас есть два времени – время ангелов и время рока, это время «храпового механизма дегенерации». Будучи людьми, мы абсолютно свободны. Мы свободны, как Бог, но мы не всемогущи, как Бог. Тем не менее мы свободны ровно на том же уровне, что и Он. Бог, Который создает все, обладает абсолютной властью. У нас ее нет – мы не можем делать все, что захотим. Мы не всемогущи, но мы полностью свободны. Свобода – это божественный элемент внутри нас.

Мы можем солидаризоваться с одним из этих двух времен. Тогда время пойдет в другом направлении, мы в каждый момент можем выбрать реку, которая приведет нас в другой океан, в другое море. Это решение влияет на нас, но оно может также повлиять на всю онтологию в целом.

Помимо или вне этого «храпового механизма дегенерации», который может идти только вниз, мы можем выбрать путь, чтобы не быть солидарными с ним. В нас есть онтологическая возможность, потому что истинная природа времени не совпадает с научным, капиталистическим, модернистским, технологическим, линейным временем. В истинном времени заложено измерение вечности. Его очень трудно обнаружить, очень трудно найти. Но оно существует. Оно скрыто. Оно не отсутствует. Иллюзия его отсутствия – это лишь завеса. Если мы обнаружим этот вход в нашем сердце, мы сможем найти путь, доступ к другому времени, к аутентичному времени. Ко времени, которое ведет к вечности, – к ангельскому времени. Это время радикально противоречит времени, в котором мы живем.

Это своего рода революционное время, время духовного преображения. Это не индивидуальный или субъективный опыт. Это нечто реальное, критически важное. Думаю, когда Хайдеггер говорил о времени как о будущем, он имел в виду нечто подобное. Согласно Хайдеггеру, время течет от будущего к прошлому, а не от прошлого к будущему. Он развивает эту мысль в Sein und Zeit. Время течет из будущего в прошлое. То же самое у Аристотеля: энтелехия, удерживая телос, цель внутри, придает истории бытия совершенно иную, телеологическую размерность. Мы притягиваемся одновременно обоими полюсами времени – и прошлым (вниз), и будущим (вверх).

Полюс рока, негативного демонического времени – так я интерпретирую «храповой механизм дегенерации», или конец света, по Генону, его «Царство Количества». Это полюс под-человеческого, инфракорпорального притяжения. Капиталистический Запад движется именно туда. Добро пожаловать в ад – да мы уже и так там. И есть другое течение, другое направление внутри времени. Оно ведет к чему-то иному.

Обе возможности заложены в самом времени. Мы можем их обнаружить, мы можем уловить их в одном уникальном моменте Решения (Entscheidung). Поэтому существует возможность совершенно иной истории. Мы можем поменять направление истории не субъективно, а в целом, интегрально. Все это зависит от того, какой полюс притягивает нас в будущем.

Существует хайдеггеровская концепция События – Ereignis. Если мы притягиваемся Событием, мы сражаемся в одном лагере вместе с ангелами за одну версию конца времени. Ведется борьба за конец света, потому что существуют две противоположные интерпретации этого конца: со стороны Бога и со стороны дьявола.

Мы все равно приближаемся к нему, но интерпретации различны; момент общий, а интерпретации противоположны. Значение конца света зависит от того, на чьей мы стороне – ангелов или демонов – в момент Страшного Суда. Где мы стоим, зависит от нашей свободы воли, от нашей свободы.

Свобода и детерминизм: противоречие

Ник Лэнд. Это все очень интересно. Я не на сто процентов уверен, что полностью понимаю все, что вы говорите. В ваших словах много разных элементов, и, наверное, было бы полезно все это как-то разложить. На одном уровне речь идет о множественности времен, которую я воспринимаю, в некотором смысле, как переосмысление множественности Dasein'ов.

Для Хайдеггера, если очень грубо выразиться, Dasein по сути есть время. И если множественность Dasein'ов признана, это значит, что признается множественность времен – это очень интересный и убедительный ход.

Продумать все последствия этого сложно. И затем возникает вопрос, который я пытался сформулировать в заметках к этой беседе и который проявлялся в самых разных формах: это метафизическое противоречие, напряжение, парадокс нашей религиозной традиции. Оно крайне релевантно к тому, что вы говорите, и было очевидно и раньше: какой бы язык мы ни выбрали – либертарианство в его теологическом смысле, метафизическая свобода, свободная воля, волеизъявление, необходимость, Ананке, судьба, рок.

Мне кажется, что эта проблема – не просто парадокс. Это не так, что одна сторона, необходимость, обязательно права, а другая, либертарианство, – нет. И это не просто парадокс: это мотор. История существует, история религий существует, история в целом существует, потому что попытка понять соотношение свободы и необходимости – это нечто нерешаемое ни на одной полярной точке. И это нечто, что нельзя просто отбросить как принципиально неразрешимое и несущее динамическую силу. Это, в определенном смысле, движущая сила религиозного новаторства и движения истории.

Очень печально, что секулярный модерн, по моему мнению, в значительной степени полностью провалил сохранение этого напряжения. Он просто решил построить