Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Марии Семеновне Астафьевой

22.08.84 года. Марсель — Париж

О, Господи! До смеху ли — жара который день!

Летели мы и ехали меж белых деревень.

Мы пили воду всякую, когда совсем темно.

С французами калякали, мы знали и вино.

Тут вам не наше Сормово, не наша колбаса.

Мария свет-Семеновна, такие чудеса!

Ты, значит, в день рождения на «Бойинге» летишь,

Не более не менее, как в самый тот Париж!

Нам стюардессы модные бормочут про грозу.

Она, свивая молнии, проходит там, внизу.

Но предстоит нам все-таки ее пробить — и вниз.

Пока мы спим на солнышке, мы малость напились.

Но вот в иллюминаторе мигнуло, понеслось —

По-русски, значит, к матери, отвесно, на авось!

Так жутко и озоново, и ты к земле паришь,

Мария свет-Семеновна, ты падаешь в Париж!

Ты вспомнишь годы первые, с козлиным молоком,

И те костры военные, и мирные потом…

Детей… и голос диктора, что на земле у нас

Нет, значит, лучше Виктора писателя сейчас.

Земля в опасном ракурсе, и мы, друзья твои,

Тебе желаем радости, покоя и любви.

А летчики французские — «шарман» или «зер гуд!» —

Почти, как наши, русские, тебя поберегут.

С тобою все сегодня мы! Что грустно так глядишь?

Мария свет-Семеновна, ты въехала в ПАРИЖ!

Роман Солнцев.

Турпоездка писателей во Францию.

Хорошая, интересная была поездка. Только я вернулась из Парижа, Виктор Петрович мне говорит, мол, здесь ведь все ждут юбилей. Что делать? Давай соображать да хлопотать, да телеграммы давать. Многоступенчатый получился юбилей, но красивый, торжественный — на уровне. Прилетали и В. Распутин, и В. Курбатов, и наши Андрей с Таней и Женей, Володя Крупин и Женя Капустин приезжали, и молодогвардейцы, и режиссер-документалист М. Литвяков, родные из Игарки. Многие приезжали поздравить.

Виктору Петровичу наконец-то стало хорошо работаться, а то уж, говорит, и интерес, и жажду к работе начал утрачивать. Он сидит в деревне, топит печь и в большой избе, а в избушке работает. Написал несколько рассказов, и если он не попадет на сквозняк и будет прилично здоров, а я успею напечатать два больших новых рассказа, то улетим в Москву и оттуда группой — на выездной секретариат в Ставрополье. А на пленуме он был, но ради встречи с друзьями, потому что иного ничего интересного не было.

Андрей уехал вокруг Европы, скоро должен вернуться. А Татьяна собирается в октябре на неделю в Англию — подобрана группа преподавателей из вузов с английским языком. Нынче они решили повольничать, а на будущий год Женя пойдет в школу. А теперь мне было бы очень нужно хоть немного времени, чтоб прийти в себя от потери родных и, наверное, со многим смириться. Печалюсь, что сердце мое то и дело выходит «из повиновения», часто и лекарства не снимают боль, от уколов пока воздерживаюсь, поскольку прежде хочу помочь голове.

Грузины поостыли насчет «Ловли пескарей», а на ночь я телефон отключаю. А письма пишут в основном ученые да преподаватели русского языка, которые на уроке, стукнув по столу, спрашивают, точнее, объясняют уж в сотый раз: «Скоко надо говорит? Палто пишиця бэз мяхкий знак, тещща — з мягким знаком; ненастя — погода плохая — бэз мяхкий знак, а Настя — дэвочка — с мяхкий знак».

Напечатала новую главу к «Последнему поклону». Глава большая и уже пообещана С. П. Залыгину в «Новый мир». Всю ночь печатала, на другой день поехала в деревню — есть предлог: сколько может продолжаться эта изматывающая агрессия? А Виктор Петрович очень любит читать с машинки. Думаю, обрадуется, проронит слово золотое, а может, и спасибо скажет, а может, и про здоровье спросит?.. Только напрасно я себя тешила: ни здравствуй, ни прощай — с тем и вернулась, но себе уже сказала: «Сюда я больше не ездок»…

Ирина вышла на работу, снова в редакцию. Поля ходит в садик. Витя учится в четвертом, умудрился по английскому две пятерки принести!

Попала газета с последним интервью с В. Катаевым. Общее впечатление — не восторг, но то, что он мимоходом, не называя ни автора, ни произведения, «укусил» Виктора Петровича, — тут я с ним согласна: я никогда не ставила в заслугу автору того, что касалось унижения женщины, ни в поэзии, ни в прозе. И потому в «Детективе» Чащиху и Сыроквасову, в «Слепом рыбаке» жену этого самого рыбака не приемлю: они либо надуманны, и утверждать это или давать повод — не есть достоинство мужчины. Я никогда не встану на защиту Урны или другой спившейся и опустившейся бабы, а об этих — я при всем при том на их стороне, как и на стороне Лерки.

Тут еще и сама жизнь с ее сложностями, вывихами, суетой, отсутствием хотя бы самого необходимого человеку в жизни — все это не дает спокойно жить никому, даже тем, особенно тем, кому и жить-то осталось всего ничего. Вроде чего-то и понять пытаешься, но увы, все равно хочется, да так, наверное, и должно быть, чтоб правильно и мудро думали и поступали государственные деятели. Это их обязанность… Это я все из-за тревоги о детях, теперь уж больше о внуках, пребываю в мучительных раздумьях о своем человеческом бессилии.

Виктор Петрович отправил телеграмму: «Москва. Кремль. Верховному Совету. Президенту Горбачеву. Разгул преступности в стране переходит в террор, вы, как всегда, медлите и опаздываете с принятием решительных мер. Народ вооружается, и, когда кончится его долготерпение, он повернет оружие против вас и вашего бездейственного правительства, против растерянно притихшей армии и сметет всех вас. Вот тогда начнется хаос, какого еще свет не видел. Когда-то уважавший вас Виктор Астафьев».

И уж когда Виктор Петрович пророчески сказал, что если не в будущем году, то через год непременно произойдет в нашем отечестве разделение на бедных и богатых. Но прежние богачи были образованны, интеллигентны, воспитанны, часто даже справедливы, а нынешние, новоявленные миллионеры — христопродавцы, воры, хваты — им никого и ничего не жалко… Что же будет с нашим народом, особенно с нашими детьми, которым жить и страдать…

Куда, как говорятся, не ткнись, всюду бугор да яма… «Вспоминаю, — говорит Виктор Петрович, — на концерт Зары Долухановой собралось двести пятьдесят человек! А на „Машину