Шеф с системой. Крепость - Тимофей Афаэль

Затем я взял полосу свиных рёбер. Нож даже не понадобился. Я просто ухватился за крайнюю косточку, чуть провернул её пальцами и вытащил из мяса абсолютно чистой.

— Налетайте, — коротко скомандовал я, отступая на шаг.

Дважды повторять не пришлось.

Детвора, сметая всё на своём пути, накинулась на крылья. Варя только успевала раздавать им чистые тряпицы, чтобы не перепачкались, но они уже были по уши в липком соке, довольно урча и обсасывая суставы.

Ратибор, как человек основательный и военный, вилкой подцепил ломоть грудинки. Откусил. Его суровое лицо вдруг дрогнуло, а челюсти замерли. Он медленно опустил глаза на мясо в своей руке, словно видел его впервые, а потом перевёл взгляд на Ярослава, который уже уплетал вторую порцию.

— Княжич, — негромко, но очень веско сказал воевода. — Если в столице узнают, что можно так готовить обычную корову, половина княжеских родов переедет жить на Север. Это же… это не говядина, а грех какой-то.

Щука вцепился зубами в свиные рёбра. Сок тёк по его подбородку, капая на воротник дорогого, подбитого мехом плаща, но хозяин порта этого даже не замечал. Он отрывал нежнейшее мясо, жевал, и глаза его светились диким восторгом.

— Твою мать, Веверин… теперь я понимаю, что за это мясо можно и убить. Тащи всё, что хочешь, я лично буду телеги толкать. — выдохнул он, едва проглотив. — Кстати, ночью мои парни затащили на твои склады три телеги отборной свинины и говядины прямо под носом у застав Еремея. Да и не только тебе. Мы до рассвета все слободские рынки зерном, соленой рыбой да корнеплодами забили. Купчина-то губы раскатал местный люд голодом взять, чтоб они сами тебя на вилы подняли от бескормицы. А слободские бабы с утра на площади вышли — там от жратвы прилавки ломятся, да еще и портовые цены, без купеческой наценки. Порт — это тебе не купеческие амбары, оружием не запрешь!

Но интереснее всего было смотреть на Макара.

Портовый пацан, привыкший к простой еде, взял ломоть грудинки осторожно, двумя пальцами. Принюхался, словно ожидая подвоха. Потом откусил — и замер столбом.

Я видел, как прямо сейчас в его голове ломается кулинарная картина мира. Жёсткое, жилистое мясо, которое мясники отдавали дешевле, таяло на языке. Вкус был глубоким, сложным, с резкой остринкой перца, обволакивающей сладостью жира и благородной горечью костра.

Макар медленно прожевал, сглотнул и уставился на меня круглыми глазами.

— Александр… это же подошва была. Самый дешёвый срез. Как она… как?

— Магия, химия и физика правильного огня, малой, — я усмехнулся, бросая ему чистое полотенце. — Запоминай этот вкус. Скоро ты будешь готовить так сам. И за эту подошву богатеи будут отваливать серебро мешками.

За столом стоял лишь звук жующих челюстей и довольное мычание. Маленький, грязный, но невероятно вкусный пир победителей. Мы сидели в осаде, Белозёров перекрыл нам кислород, обложив район заставами и запретами, но прямо сейчас, на этом заднем дворе, мы чувствовали себя королями города.

Михаил Игнатьевич ел аккуратно, пользуясь ножом и вилкой, но даже его выцветшие глаза блестели от удовольствия. Я подсел к нему, отодвинув пустой поднос из-под крыльев.

— Ну что, Игнатьич, — негромко сказал я. — Этим мясом мы будем вскрывать купеческие кошельки. Пора составлять список гостей на закрытый ужин.

Старик отложил нож, тщательно вытер губы платком и кивнул, мгновенно переключаясь в рабочий режим.

— Я думал об этом всю ночь, Александр. Если мы хотим собрать большие деньги на стройку Ярмарки, нам нужны те, кого Белозёров с сегодняшнего дня начнёт нещадно душить пошлинами. Владельцы мануфактур, хозяева красильных дворов, средние суконщики. Те, кому терять уже нечего. Человек пятнадцать наберется легко.

— Добавьте к ним проверенных, — согласился я. — Обязательно запишите Данилу Петровича Елизарова, моего партнёра по хамону. Он вхож во многие кабинеты. Добавьте Зотову. Поднимите старые списки тех, кто уже был на моих закрытых ужинах и исправно платил. Эти люди нам доверяют. Старые связи сейчас — наш главный актив.

Михаил Игнатьевич достал из-за пазухи записную книжку и угольный карандаш.

— Список я составлю к полудню. Но как мы их позовем? Курьеров отправлять?

— У нас есть для этого средство получше, — отрезал я и повысил голос, оборачиваясь к хозяину местных улиц. — Угрюмый!

Здоровяк оторвался от здоровенного ребра, нехотя вытер руки и подошёл к нам, тяжело ступая по притоптанному снегу.

— Снаряжай свою Чёрную гвардию, — приказал я. — Как только Михаил Игнатьевич подпишет наши фирменные дощечки с драконом, твои парни должны разнести их по адресам. Вручать лично в руки каждому купцу. Как обычно.

Угрюмый ухмыльнулся.

— Обижаешь, шеф. Сделаем все в лучшем виде. Черная гвардия всегда готова.

— Отлично, — я повернулся обратно к бывшему посаднику. — Подготовьте таблички на всех.

* * *

Прохор. Приказчик.

Прохор, старший приказчик купца Первой гильдии Колыванова, переминался с ноги на ногу на пронизывающем холодном ветру и чувствовал себя полным идиотом.

Но идиотом весьма заинтригованным.

Ему было сорок пять лет. Он был солидным, уважаемым человеком, носил дорогую бобровую шапку, уважал порядок, обожал закон и ненавидел потрясения. А сейчас он крался по обледенелому, воняющему помоями переулку, прижимаясь к бревенчатым заборам Слободки, словно какой-то тать в ночи.

Утро в городе началось с форменной истерики. Еще до рассвета глашатаи нового посадника Белозёрова на всех торговых площадях зачитали указы. Слободку объявили запретным местом. Тотальное продуктовое эмбарго — ни зерна, ни куска мяса на ту сторону. А на всех выходах из неё выставили усиленные посты городской стражи, с приказом драть конский мыт с каждого курьера трактира «Веверин».

Когда купец Колыванов услышал это за завтраком, он побагровел так, что едва не словил апоплексический удар. И вовсе не из-за сочувствия к какому-то там повару, а потому, что Колыванов, его жена и обе дочери привыкли есть горячую пиццу «Маргарита», и никакие политические игрища нового посадника не могли отменить их желудочных привычек.

«Иди и достань мне пиццу, Прохор! Хоть из-под земли её выкопай, хоть у стражников отбери! Без пиццы не возвращайся!» — орал хозяин, швыряя в него горстью серебряных монет.

И вот Прохор шёл.

Он осторожно выглянул из-за угла. Впереди, метрах в пятидесяти, главную улицу перегораживала застава. Десяток стражников Белозёрова, закутанных в тулупы, мрачно топтались на морозе. Они выглядели грозно, но Прохор сразу заметил одну странность —