Тайны русской речи - Анна Петрова

1. Об элементах «системы»

Речь и молчание, образ действования и образ чувствования, неустанное внимание к внутренней жизни человека – основа родившейся в реалистическом театре художественной системы.

Воображение. В работах Станиславского, в практике его последователей постоянно разговор ведется об элементах «системы», как о важнейших понятиях школы: воображение, восприятие, «третий объект», сверхзадача, перспектива, словесное действие, воплощающее в постоянном единстве целостный процесс взаимодействия людей в социуме.

Осмысленное, целенаправленное поведение и – обратите внимание – сила человеческого воображения. Все наши знания, весь опыт – ничто без мощного воображения.

Мы все, насколько нам дано, по сути дела, оживляем невидимый мир. Через слово «представьте», через глубинное его знание, через воображение мы превращаем его в нашу реальность и реальность наших партнеров. Один так, другой иначе, современный художник так, классический художник иначе, в кино одними средствами, в быту иными, но все равно это образный ряд мы впитываем в себя. Мы все, насколько нам дано, каждый по-своему, представляем, видим этот образный ряд – и не «перед носом», нет, – он живет в пространстве нашего воображения то фрагментами, то подробно, то многозначно. Об одновременном видении этой множественной реальности, невероятном душевном подъеме Левина пишет Л. Толстой в «Анне Карениной»: «И что он видел тогда, того после уже он никогда не видал. В особенности дети, шедшие в школу, голуби сизые, слетевшие с крыши на тротуар, и сайки, посыпанные мукой, которые выставила невидимая рука, тронули его. Эти сайки, голуби и два мальчика были неземные существа. Все это случилось в одно время: мальчик подбежал к голубю и, улыбаясь, взглянул на Левина; голубь затрещал крыльями и отпорхнул, блестя на солнце между дрожащими в воздухе пылинками снега, а из окошка пахнуло духом печеного хлеба и выставились сайки. Все это вместе было так необычайно хорошо, что Левин засмеялся и заплакал от радости».

Очень хорошее определение дал Юрий Норштейн, наш знаменитый мультипликатор – «словесная оптика». Да, это словесная оптика, которая существует в речи, но она же есть в живописи, в кино, в жизни – где угодно. Только через построение в своем воображении образного мира, где одно нанизывается на другое, существует живое общение и восприятие другого человека, искренность и сила происходящего или сила самого образа, как бы его решение, его невероятность так велика, что я этой силе подчиняюсь, она для меня убедительна. Это описывается старым классическим понятием «катарсис», когда проживание, переживание от каких-то художественных событий настолько велико, что ты на минуту становишься равным этому миру или человеку.

У больших режиссеров и, конечно, у Станиславского очень много сказано про воображение и про «создание киноленты видений». Да и каждый артист знает о воображении очень многое и считает его ключом к творчеству.

Но что значит в конкретном применении понятие «видения воображения»?

В жизни, естественно, мы внимательно воспринимаем собеседника, его глаза, обращенные к нам, ожидаем его реакцию.

Но вот к нам обращается исполнитель, читающий любимых авторов, – Тургенева, Гоголя, Шолохова, Булгакова, Астафьева…

События присвоены, поняты, стали своими, личными переживаниями, и человеку есть чем поделиться со слушателями… Точнее сказать, конечно, со зрителями. Но глаза говорящего как будто отсутствуют, он «видит» не нас, он смотрит не на нас, зрителей. Он видит собственное воображение, перед ним проходят «видения». Но в жизни наше внимание поглощено не картинками-видениями, а партнерами.

Видения воображения и «Третий объект»

Когда-то у Ефремова было замечательное выражение – «что ты тащишь из-за кулис». Работа над тем, чего нет и что живет «за кулисами» текста для мастеров его школы всегда краеугольный камень репетиций, и как только актер начинает понимать это, рождается подлинность чувств, становится ясной, очевидной дорога к живому слову.

Но ведь то же самое «закулисье» работает и в жизни!

Если любому человеку, прохожему, не артисту, просто задать какой-то вопрос, например: «Где Красная площадь?» – он обязательно на мгновение остановится, посмотрит на тебя, уйдет в себя, потом начнет поворачиваться, ища взглядом, где находится этот Кремль. Пространство «третьего объекта» пока пусто… И мы погружаемся в воображение, заполняем пространство нашим Знанием – не галлюцинациями конечно, нет – это мгновения памяти, сигналы, следы знания, опыта жизни…

Всегда, хоть мгновение, но встречный «ищет» – поймает ли он объект, попадет ли в него, – и тогда ответит: не знаю, знаю, даже покажет направление. Но он ищет. То есть в любом разговоре мы опираемся на «знание» нашего воображения, всегда имеем то, что мы «тащим из-за кулис» – как след, как скользящий, совсем не полный, мгновенный отпечаток.

Причем подлинной властью обладает и образ реальной действительности, и образ, созданный большим художником.

Обратимся к собеседнику с вопросом о Пушкине или о Есенине – и мгновенно каждый «знает», «соотносит» имя со своей реальностью, своим опытом: облик, строчка, полка на которой стоит книга, и даже еще рождается внутренний вопрос: а зачем? что?

Зададим вопрос: Андрей Болконский – блондин или брюнет? Почти все говорят: брюнет. Кто-то говорит: да нет, нет, блондин, нет, брюнет. На какое-то мгновение в ответ на вопрос появляется в воображении именно то, что мы «тащим из-за кулис». Мы «узнаём» этого человека, может, потому что чувствуем некое соответствие с каким-то своим образом героя, или вызываем мгновенно в воображении образ артиста, игравшего эту роль, но ни один человек не сказал еще: а его вообще не было, его создал Лев Толстой.

В этом смысле мы никогда не бываем «наедине с партнером». О чем бы мы ни говорили, мы говорим о том, что для нас важно в разговоре, но чего здесь физически может не быть. Это и есть то, что можно назвать «третий объект», «видения-знания», внезапно возникающие в пространстве нашего воображения силами всех данных человеку чувствований.

Мы всегда разговариваем через объект, через обстоятельства, через то, ради чего мы разговариваем. В этом смысле мы всегда втроем: я, ты и то, чего нет, но о чем, о ком мы говорим и что «вытаскиваем из-за кулис».

И движущая сила диалога – не просто партнер, но и то, что мы предлагаем «увидеть», вообразить, куда мы выводим нашего партнера, нашего собеседника – не какую невидимую, но абсолютно живую реальность. И этот «третий объект» – ключевой в работе над словом. «Третий объект» прячется в воображении и перерабатывается нашим жизненным и творческим опытом.

По существу,