Владетель - Тим Волков

На третий день котёл стоял на месте, обложенный красным, ещё тёплым кирпичом, и сверху — четыре железные полосы, стянутые на болтах.

— Похоже на тюремную камеру, — заметил Базиль, когда закончили. — Приходилось в похожей бывать.

— Главное, чтобы выдержало, — ответил я.

Цилиндр пришёл с баржей на четвёртый день. Старая пушка — вычищенная изнутри, обточенная снаружи — выглядела как новенькая.

— Проверим, — сказал инженер, когда пушку поставили на тумбы. Он вынул из кармана шнур с грузилом, опустил внутрь. Шнур пошёл ровно. — Поршень должен сесть плотно. Без зазора.

Поршень сделали здесь же, в кузнице. Чугунный диск, обточенный на точиле, обмотанный промасленной паклей. Шток — железный прут, приклёпанный к диску. Всё вместе весило пуда два, и поднимать его приходилось вдвоем.

Пятого дня, к вечеру, наконец всё было готово.

Котёл стоял на кирпичах, обложенный со всех сторон, с притёртой крышкой и трубой, уходящей в небо. Цилиндр — бывшая пушка — возвышался над ним на чугунных опорах. Поршень со штоком был вставлен внутрь и ходил легко, почти без зазора. Пест — тяжёлый, чёрный, сделанный из рельсы, — висел на верёвке, прицепленной к верхнему концу штока.

Михаил обошёл конструкцию, заглянул под каждый болт, потрогал каждую стяжку.

— Воды налили?

— Налили, — ответил Степан.

— Дрова есть?

— Есть.

— Уголь?

— Есть.

Михаил поднял голову. Солнце уже садилось за сопки, и длинные тени ложились на землю, делая машину похожей на странного, присевшего на корточки зверя.

— Пробуем? — спросил я.

— Нет, — ответил инженер. — Завтра.

— Почему завтра?

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, что раньше видел редко: страх.

— Потому что если что-то пойдёт не так, нам нужно будет чинить при свете, — сказал он. — А ночью, с фонарями… мы не успеем. Или поранимся.

Я хотел возразить, но не стал. Он был прав.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра.

Я обернулся к мужикам. Они стояли вокруг, молчаливые, вымазанные в мазуте и глине. Кто-то курил, кто-то просто смотрел.

— Слышали? — спросил я. — Завтра в обед.

— Слышали, — ответил за всех Степан. — Завтра так завтра.

— А сейчас — ужин и спать. Утром ничего без моего ведома не трогать.

— А кто сторожить будет? — спросил Федот.

— Я, — ответил я. — И Михаил Игнатьевич. Мы и посторожим.

Мужики разошлись не сразу. Ещё долго стояли, переговаривались, смотрели на машину, на котёл, на пест, который висел в воздухе, как гильотина.

Михаил сидел на бревне у котла, подперев голову руками. Я сел рядом. Мы молчали долго, глядя, как темнеет небо и зажигаются первые звёзды.

— Боишься? — спросил я наконец.

— До чёртиков, — ответил он.

— Я тоже.

Мы помолчали ещё.

— Знаешь, Александр Андреевич, — сказал он, не поднимая головы, — если это сработает… если мы действительно заставим пар поднимать этот чугунный кусок рельса… это будет чудо.

— Не чудо, — поправил я. — Физика.

— Какая разница? — он поднял голову, и в свете догорающей зари я увидел его лицо — усталое, бледное, но спокойное. — Чудо или физика — главное, что это будет наше. Мы сделали это. Своими руками.

— Ещё не сделали, — напомнил я.

— Завтра сделаем.

Мы посидели ещё немного, потом Михаил встал, отряхнул штаны.

— Пойду, высплюсь. Завтра нужна ясная голова.

— Это верно. Иди.

Он ушёл, а я остался. Ночь была тёплой, ветер тянул с реки рыбой и сыростью. Я смотрел на машину — неуклюжую, страшную, похожую на паровоз, который сошёл с ума и решил стать молотом, — и думал. Либо мы перестанем зависеть от кирок и лопат. Либо нас разнесёт в клочья вместе с этой бочкой и пушкой.

* * *

Солнце только-только перевалило за сопки, когда я вышел на крыльцо. Воздух был ещё прохладным, с реки тянуло влажной свежестью, но небо обещало ясный, погожий день. Такой, когда всё должно получиться.

Площадка у промывочного шлюза была уже полна народу.

Мужики стояли полукругом, сгрудившись плечо к плечу, и даже с расстояния я видел — сегодня не обычный рабочий день. Федот, вечно угрюмый и нечёсаный, надел вдруг новую ситцевую рубаху — ту, что берег для выходов в город. Степан выскоблил сапоги до зеркального блеска и пригладил бороду. Даже китайцы из бригады Ли Вэя пришли при параде: в чистых тёмных куртках, с аккуратно заплетёнными косами.

Грива стоял в первом ряду, засунув руки в карманы широких портов, и скалился, как мальчишка перед ёлкой. Рубаха на нём была свежая — видно, выменял у кого-то за пайку. Белая, навыпуск, поверх неё — старый кожаный жилет.

— Ишь, жених! — хмыкнул Федот, кивая на его наряд.

— А чего? — Грива повернулся, сверкнул глазами. — Не каждый день такое чудо иноземное запускаем. Может, в историю войдём.

— В историю, — усмехнулся Степан. — В анекдоты войдёшь!

Мужики засмеялись, но без злобы.

Я прошёл сквозь толпу к центру площадки, где возвышалась наша конструкция.

Выглядело всё конечно… неправильно. Слишком грубо и кустарно. В прошлой жизни я бы не подпустил такую машину и на сто метров. Но здесь, это было лучшее, что мы могли сделать.

— Ну что, Михаил? — я повернулся к инженеру. — Готовы?

Михаил стоял у котла, щупая какую-то трубку. Глаза парня блестели, на лбу выступила испарина, но не от страха — от возбуждения.

— Вода залита, дрова заложены, уголь подсыпан, — отчеканил он, не глядя на меня. — Давление поднимаем постепенно. Через час начнём.

— Через час? — переспросил я. — А не рано? Может, ещё раз всё проверить?

— Я уже трижды проверил, — он поднял голову, и я увидел в его взгляде нечто, чего давно не видел: спокойную, почти дерзкую уверенность. — Александр Андреевич, мы сделали всё, что могли. Остальное — за паром.

Я кивнул. Отошёл в сторону, чтобы не мешать.

Мужики расступились, давая мне место в первом ряду. Встали молча, глядя на машину. Кто-то закурил, кто-то просто смотрел, прищурившись от солнца. Грива вертелся, не находил себе места.

— Барин, — окликнул он, — а страшно тебе?

— Нет, — соврал я.

— А мне — да, — он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Боюсь, она не то что породу