Владетель - Тим Волков

но в какой-то момент, когда машина наша уже вовсю работала третий день и все вроде успокоились, я вдруг поймал себя на мысли, что устал. Усталость эта была не физической, но душевной. В какой-то момент даже захотелось вернуться туда, обратно, к себе, в свое время…

Я невольно улыбнулся. Вот так новости! Сколько я уже тут? Даже счет времени потерял и редко, очень редко, вспоминал о прошлой жизни, больше в контексте удобства, когда идешь в туалет или просыпаешься утром и хочется кофе из турки. Но никогда вот так, когда хоть волком вой.

И первым это мое состояние заметил эвенк.

Утро было хмурым, когда Ваня постучал в дверь моей фанзы. Я сидел над бумагами, перебирал сметы, считал, сколько ещё нужно закупить муки перед ледоставом. Цифры плыли перед глазами, мысли путались.

— Пойдём, хозяин, — сказал Ваня, даже не здороваясь. — Я покажу тебе, как берут соболя.

Я поднял голову. Эвенк стоял на пороге, одетый в лёгкую малицу. За поясом нож, через плечо — старое ружьишко.

— Ваня, мне некогда, — начал было я. — Дел…

— Дел всегда много, — перебил он спокойно. — А ты грустный ходишь. Тайга тоску лечит. Пойдём. На три дня.

Я посмотрел на него. В узких тёмных глазах не было ни сомнения, ни вопроса, только уверенность.

«В тайгу?» — кисло подумал я.

И вдруг ощутил, что и в самом деле хочу перемен. Надо развеется, пройтись, а лес для этого самое хорошее средства. Уйти от грустных мыслей, шум деревьев послушать, на речку посмотреть. Вот ведь эвенк, знает толк в душевных лекарствах!

— Ладно, — я отложил перо. — Сходим!

— Хорошо, — кивнул он и вышел, даже не обернувшись.

* * *

Тропа, по которой вел меня Ваня, была невидима для моего глаза, как я ни приглядывался. Эвенк ступал туда, где земля была твёрже, ловко обходил корни, перепрыгивал лужи, все время выбирая наиболее удачный путь. Я просто старался не отставать.

— Смотри, — сказал Ваня через час, остановившись у старой лиственницы. — Видишь царапины?

Я присмотрелся. Кора была исцарапана параллельными полосами.

— Соболь метит, — пояснил эвенк, проводя пальцем по следам. — Показывает другим: здесь моё место. Такие царапины — хороший знак. Зверь живёт тут, кормится. Не уходит.

Он наклонился, пошарил в траве, вытащил маленький деревянный капкан — кулёмку, как он её назвал. Я понял. Что эвенк уже был тут.

— Вот так ставим, — он ловко втиснул капкан между камнями, накрыл сверху ветками, присыпал листвой. — Соболь идёт по тропе, задевает — и готов. Только проверять надо каждый день.

Я попробовал повторить. Получилось коряво, капкан шатался. Ваня поправил, кивнул.

— Капкан ставить так, чтобы ветер от зверя дул, а не на него…

Мы отошли пару десятков метров, сели у еще одной ловушки.

— Соболь — зверь хитрый. Он твой запах чует за версту. Поэтому руки мыть надо травой, чтобы не воняло… натирать.

Ваня был в своей стихи, это было видно. А еще он вдруг ощутил свою значимость, еще бы — барина учил уму-разуму!

— Соболь не просто по лесу бегает — у него тропы есть, как у людей. Найди тропу — найдёшь и зверя…

Я слушал, не перебивал, запоминая и пробуя сам. К вечеру устал так, будто выгрузил три баржи с мукой. Но на душе стало легче — впервые за долгое время.

— Здесь будем ночевать, — сказал Ваня, выходя на небольшую поляну у ручья. — Воды много, дрова есть. А утром дальше пойдём.

* * *

Второй день начался рано.

Мы двинулись к дальним ловушкам — тем, что Ваня ставил в самые глухие места. Тайга здесь была другой: темнее, гуще, с огромными валунами, поросшими мхом. Воздух пах сыростью и чем-то древним, нетронутым.

— Уважаемое место, — тихо сказал Ваня. — Здесь духи живут.

И вдруг он замер. Я налетел на него, чуть не сбив с ног.

— Стой, — прошептал он, не оборачиваясь. — Плохой знак.

Он указал рукой вперёд. Ловушка была разорвана. Капкан валялся на боку, доски перекручены, приманка сожрана. Вокруг виднелись глубокие царапины на земле.

— Не медведь, — сказал я, присев.

— Ага. Не медведь, — согласился Ваня. — Росомаха.

Я вопросительно глянул на эвенка. Перед глазами встало что-то из западных блокбастеров.

— Росомаха хуже медведя, — добавил Ваня, оглядываясь. — Медведь — он большой, его слышно. А росомаха тихая, злая и умная. Она не убежит — будет кружить, путать следы, ждать, пока мы ошибёмся.

Он пошёл по следу. Я за ним. Через полсотни шагов увидели вторую ловушку. Она тоже была разбита в щепки. Третья и вовсе вовсе исчезла.

Эвенк выругался на своем языке. У четвертой оказалась перекушена проволока.

— Надо уходить, — сказал я, чувствуя недоброе.

— Поздно, — ответил Ваня. — Она уже почуяла нас. Теперь или мы её, или она нас.

* * *

След привёл нас в бурелом.

Мы шли уже два часа. Росомаха не убегала, напротив, петляла, кружила, уводила в самые непроходимые дебри. Ваня злился — я видел, как сжались его скулы, как пальцы побелели на стволе ружья.

— Не надо было идти, — прошептал он, вдруг пожалев о своем решении. — Надо было вернуться, взять собак.

— Что сделано, то сделано, — ответил я.

Мы вышли на поляну. В самом центре ее, на трухлявом пне кто-то сидел. Я сначала подумал, что эта кошка или собака, но присмотревшись понял, что это тот, кого мы ищем.

Росомаха.

Я никогда не видел её так близко. Бурая, с рыжими подпалинами, коренастая, с короткими лапами и длинным, пушистым хвостом. Небольшая — меньше волка, но какая-то неправильно сбитая, будто из одних мышц и сухожилий. Голова маленькая, уши круглые, а глаза жёлтые и злые.

— Стреляй, хозяин, — тихо сказал Ваня, не поднимая ружья. — Она не уйдёт.

Я вскинул ружьё. Росомаха не шелохнулась. Прицелился в голову. Палец лег на спусковой крючок.

Росомаха вдруг встала на задние лапы — неуклюже, как медвежонок — и зарычала. Низко, протяжно, с каким-то всхлипом.

Я опустил ружьё.

— Что ты делаешь, хозяин? — прошептал Ваня.

— Бешенная? — спросил я, не оборачиваясь.

— Вроде нет, — ответил Ваня, приглядывая. — Живот большой, сытая значит. Титьки вон видны, самка.

— Самка?

— Детеныши, — догадался эвенк. — Где-то рядом выводок.